Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

…весь человек пришел в движение, он проснулся от векового сна цивилизации; дух, душа и тело захвачены вихревым движением; в вихре революций духовных, политических, социальных, имеющих космические соответствия… формируется новый человек: человек – животное гуманное, животное общественное, животное нравственное перестраивается в артиста, говоря языком Вагнера (6: 114).

Представляя революционера в образе художника, Блок вновь вызывает в памяти «Рождение трагедии», в котором Ницше пишет, что «только как эстетический феномен бытие и мир оправданы в вечности» [Ницше 1990:75]. Дионисизм, поясняет Ницше, с его изначальной радостью, воспринимаемой даже от скорби и мук, есть общее материнское лоно музыки и трагического мифа (там же, 154).

Таким образом аполлонический «вековой сон» – дореволюционное состояние России – противопоставляется дионисийскому пробуждению, принесенному революцией. В «Рождении трагедии» Ницше разграничивает «так называемую культуру» и «истинное искусство», утверждая, что никогда эти понятия не были так далеки друг от друга, как в Западной Европе XIX века[272]. В «Крушении гуманизма» Блок развил эту тему. Он заменил слово «цивилизация» и традиционно связанные с ним представления об «истине, добре и красоте» на «так называемую культуру» Ницше и несколько сбивчиво заменил слово «культура», которое понимал как синонимичное «духу музыки», на ницшеанское «истинное искусство». Блок заявил, что «люди», владеющие «духом музыки», а не интеллигенция или буржуазия ассоциируются с природой, жизнью и свободой. В то время как «цивилизация» находилась в состоянии упадка, новая жизнь дремала в «людях» нации, хотя они сами могли не догадываться о скрытой в них силе. На чтении «Крушения гуманизма» во время Гражданской войны Блок пояснил:

Поэтому не парадоксально будет сказать, что варварские массы оказываются хранителями культуры, не владея ничем, кроме духа музыки, в те эпохи, когда обескрылевшая и отзвучавшая цивилизация становится врагом культуры, несмотря на то, что в ее распоряжении находятся все факторы прогресса – наука, техника, право и т. д. <…> Музыка эта – дикий хор, нестройный вопль для цивилизованного слуха. Она почти невыносима для многих из нас, и сейчас далеко не покажется смешным, если я скажу, что она для многих из нас и смертельна (6: 111–112).

Преобразование, которое Блок жаждал увидеть в соотечественниках, состояло в том, чтоб стать сознательными «художниками»: они должны были признать революционный дух музыки в своей нации и в себе самих и пробудиться для его дионисийского выражения, пусть даже пугающего и чуждого многим из них. Поступая так, они должны были прославлять разрушение «цивилизации», какой ее знала Европа, сравнимое с набегом варваров на разлагающуюся Римскую империю. Ведь Рим, как и современная Блоку Европа, представлял собой «цивилизацию», и как римские, так и русские революционеры говорили от имени «культуры» или «духа музыки». Ветер, взметнувший Катилину, был тем же «духом музыки», который теперь слышали большевики, начавшие уничтожение собственного «старого мира» Блока. «Слушать революцию» было для Блока как эстетическим, так и моральным действием.