Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

И все же, несмотря на мечты Блока о непрекращающейся революции, о перерождении всех его современников в «революционеров» в его понимании, он знал, как маловероятен такой исход. Преображающая революция Христа в конце концов стихла, и то же, вероятно, произойдет с большевиками[273]. В самом деле, даже работая над «Катилиной», Блок боялся ослабления революционной энергии, окружавшей его в период сочинения поэмы «Двенадцать». В записной книжке он отметил 16 мая 1918 года: «“КАТИЛИНА” – весь день. Лебединая песня революции? Жар меньше» (ЗК: 407). Рим в глазах Блока приобрел пророческое значение, когда он стал изучать, что происходит, когда революция стихает: «Катилина. Какой близкий, ЗНАКОМЫЙ, печальный мир! – И сразу – горечь падения. Как скучно, известно. Ну что ж, Христос придет» (ЗК: 402). Подводя итоги заговора Катилины, Блок пишет покорно: «Был заговор, была революция; но революция подавлена, заговор раскрыт – и все опять обстоит благополучно» (6: 80). Если русская революция тоже закончится, если преобразовательная энергия потеряет силу, если русский народ не приведет весь мир в новую эру, тогда насилие, вырвавшееся на свободу во время революции, потеряет свое моральное и эстетическое значение. «Кровопролитие… становится тоскливою пошлостью, когда перестает быть священным безумием», – предупреждает он (6: 92).

Несмотря на свое разочарование финалом заговора Катилины и опасений относительно своего времени, Блок сохранил веру в потенциал художника, способного не только рассказать, но и оживить революционные мифы. В римском контексте у Блока возникает поэт Катулл, способный услышать музыку ветра революции и передать ее суть будущим поколениям. В записной книжке 27 апреля 1918 года Блок отметил: «Катилина. Все утро – тщетные попытки… Вдруг к вечеру – осеняет (63-е стихотворение Ювенала – ключ ко всему!)» (ЗК: 403)[274]. Стихотворение, которое имеет в виду Блок, на самом деле шестьдесят третье стихотворение Катулла, известное как «Аттис». В нем рассказывается история юноши, покинувшего Грецию и отправившегося на восток, во Фригию, где он попадает под действие оргиастических чар богини Кибелы и в порыве исступления оскопляет себя. Катулл после этого начинает использовать грамматические окончания женского рода в описании Аттиса[275]. Проснувшись после безумного поступка в компании других жриц богини, Аттис сожалеет о том, что сделала, и оплакивает свою мужественность и родину. Однако Кибела не знает жалости и посылает львов вернуть Аттиса назад в число своих поклонников. Напуганная до смерти Аттис дает клятву богине до конца своей жизни. Катулл заканчивает стихотворение обращением к Кибеле, умоляя ее избавить его от боли, перенесенной Аттисом. Эту мольбу его собрат XX века Блок, стремящийся к символистской модели самопожертвования, не разделяет[276].

Александр Эткинд выдвигает гипотезу, что кастрация для Блока служит метафорой революции[277]. Кастрация является преображающим событием, которое уничтожает маскулинную тождественность субъекта и помещает его в не ограниченный рамками андрогинный мир, в котором прежние границы исчезли и революция стала поэтому возможной. Быть революционером «всем телом» подразумевает необходимость отречься от его части, придерживаясь идеалов революционных сект русских кастратов, которые долгое время занимали Блока [Эткинд 1996: 80, 105]. Эткинд солидарен с Айрин Масинг-Делич, отмечая андрогинность и, следовательно, идеальность Христа в «Двенадцати»[278]. Этого Христа можно, вероятно, отождествить с самим поэтом [Масинг-Делич 2020:291], который, подобно Аттису, отказался от собственной природы ради ветра своей революционной эпохи.

Следует также рассматривать миф о кастрации Аттиса в особом контексте революционного Рима и его поэзии. Отвергнув упрощенный перевод стихов Катулла на русский, Блок заявляет, что редкий галлиамбический метр оригинала, связанный с поклонением Кибеле, важен для интерпретации[279]. Он так характеризует язык Катулла после кастрации Аттиса:

С этой минуты, стих, как сам Аттис, меняется; прерывность покидает его; из трудного и мужественного он становится более легким, как бы, женственным… Далее, стих претерпевает вновь ряд изменений; он становится непохожим на латинские стихи; он как бы растекается в лирических слезах, свойственных христианской душе, в том месте, где Аттис оплакивает родину, себя, своих друзей, своих родителей, свою гимназию, свое отрочество, свою возмужалость (82).