Три тысячелетия секретных служб мира. Заказчики и исполнители тайных миссий и операций

За все эти столетия выявленных интриг и шпионажа найдется немного агентов секретной службы, которые не обнаруживают никаких следов искупления. Однако мы пришли к человеку, который называл себя «графом Морисом де Монгайром», чьи интриги были слишком отвратительными, чьи сделки и предательства слишком корыстными даже для века неизмеримой коррупции. Он был не способен на преданность, не важно, какое дело привлекало его на свою сторону или какой великий человек избавлял его от засасывающих словно зыбучие пески долгов. Те, кто помогали ему, приобретали лишь его мстительную враждебность. К тому же он оставался индифферентным как к публичным оскорблениям, так и к обязательствам, когда наступал момент переметнуться на другую сторону. Те, кто сталкивались с Монгайром и упоминали его в своих мемуарах, те писатели, которые с тех пор имели причину провести анализ его многоликой порочности, уступают ему полное право руководить школой шпионажа в аду, как наиболее сатанинскому шпиону, когда-либо жившему на земле.

Современники описывают его как человека среднего роста, с мертвенно-бледным лицом и глазами, сверкающими из-под тяжелых, почти совершенно черных бровей. Нос его был длинным, подбородок «походил на носок башмака», и, видимо, одно плечо было деформировано, из-за чего он выглядел горбатым и походил на «португальского еврея». Однако исследования показали, что тюремная книга Темпла не упоминает какой-либо увечности заключенного Мориса Монгайра, но описание его брата, Гильема Оноре, изображает последнего как «горбатого с правого боку». Если бы столь злодейский персонаж, как Монгайр, оказался бы еще и горбатым, он был бы совершенно невероятным. Видимо, французское воображение, а не сама природа, превратило «этого ужасного Протея-шпиона» в вымышленного героя трагедии.

Его звали, как мы знаем, Рок Жан Габриель Морис, граф де Монгайр. Рок (Roques) весьма близко к английскому rogue — негодяй, мерзавец и может служить оправданием выбора Монгайра. Он родился в знатной, но обедневшей семье Монгайр-Лорагэ, был студентом Королевской военной школы в Сорразе, кадетом, лейб-гвардейцем Оксеруанского полка, а затем не слишком храбрым или талантливым офицером, который вышел в отставку после двух кампаний на Мартинике. Он вернулся во Францию и вскоре ухитрился пробить себе дорогу в самые привилегированные круги парижского общества. Он стал членом «маленького двора, окружавшего монсеньора Чемпиона де Сици, архиепископа Бордо, который большую часть времени проводил весьма далеко от своей паствы, в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре». Монгайр, пробиваясь вперед в свойственной ему втирающейся в доверие манере, завел знакомство с Жаком Неккером (министром финансов), знахарем анемичных французских финансов, затем женился на одной из крестниц его высокопреосвященства, прелестной девушке, только что выпущенной из монастыря и обладающей собственным состоянием, которая «была потрясена великолепным подарком от свиты его высокопреосвященства».

В этом браке родилось двое сыновей, но кроме семейного счастья Монгайр добился стремительного восхождения на политическую и экономическую вершину столицы. Во время революции он попробовал свои силы в биржевых спекуляциях. Занесенный в списки как секретный агент Бурбонов, он сыграл определенную роль в подготовке бегства короля. Если верить его собственному сообщению — что не обязательно святое писание, — он одолжил Луи XVI значительную сумму, тогда как остальная часть его состояния была щедро пожертвована интересам королевы Марии-Антуанетты, после ее заточения в Темпл.

Опасная и туманная карьера этого человека начинается приблизительно в это время. Он посетил Англию, пересек Бельгию и рискнул вернуться во Францию. И хотя его имя числилось среди беженцев, оно было удалено из знатной компании объявленных вне закона преступников — исключительный, но вполне объяснимый фавор. Не вызывает сомнения, что теперь он служил как роялистам, так и революции и был достаточно прозорливым, чтобы обзавестись влиятельным защитником. Как в противном случае он мог остаться в Париже во время Террора? Поскольку именно здесь он и находился, зачастую совсем близко, дабы наблюдать манипуляции гильотины, «когда дневной „объем продукции“ стоил хлопот».