Три тысячелетия секретных служб мира. Заказчики и исполнители тайных миссий и операций

Конде мог испытывать беспокойство, но граф де Монгайр сохранял беззаботность и готовность приложить руку к этой славной секретной помощи. Благодаря своей «хвастливой, но вкрадчивой манере и умению убеждать слушателей в справедливости своих утверждений он вскорости взял верх над слабым и колеблющимся принцем и склонил его к своему внутреннему заговору». Монгайр был не единственным, кто пропагандировал покупку республиканских лидеров, просто он был самым циничным и оптимистичным. Настанет день, когда он попытается приблизиться к Бонапарту, «маленькому генералу-оборвышу», которого он считал созревшим для подкупа. Но сейчас, под конец 1795 года, он принялся постепенно продвигать план, который должен был оказать самое глубокое влияние на Францию и Европу, так же как и на фортуну «маленького оборванца», выскочки с Корсики. Монгайр предложил «купить Пишегрю», самого прославленного из командующих республиканской армией, и он даже поразил Конде наглостью, подробно изложив цену, которую следовало заплатить. Им всего лишь нужно предложить Пишегрю «пост маршала Франции, cordon rouge (красный шнур)» — рыцарство ордена Святого Людовика, — «большой крест» того же ордена, «замок Шамбор для проживания, четыре артиллерийских орудия, взятые у австрийцев, один или два миллиона в твердой валюте и пенсию в 120 тысяч ливр», в результате чего Республиканские силы превратили бы роялиста в человека, и «лилии Франции вновь всплыли бы над всеми колокольнями Эльзаса», и крепости Юнинга открыли бы свои врата перед армией Конде.

И кто должен быть тот человек, настолько отважный, чтобы проникнуть во Францию, добиться интервью с знаменитым победителем Менина и завоевателем Голландии и предложить ему предать свою страну? Пишегрю не был роялистом или любителем конфликтов. Пишегрю никогда не трудился скрыть свое отвращение к недобросовестности комитетов Национального конвента, обвиняя их в плачевном состоянии своих войск. Однако было хорошо известно, что на генеральской штаб-квартире «размещались три народных представителя, Риве, Ребелль и Антуан Мерлен де Тионвиль, которые никогда его не покидали». Эта троица сторожевых псов не могла быть включена в предложение Пишегрю и представляла собой опасных контршпионов, с которыми невозможно было бы шутить или торговаться. Монгайр опасался, что «секретные агенты, проникнувшие в эту революционную среду с намерением подкупить главнокомандующего» были бы просто «расстреляны, как обыкновенные шпионы, без суда и следствия». Соответственно, предусмотрительный граф «решил разделить плоды своей деятельности: он оставил удачу для себя и припас опасность для друга», простака Луи Фоша, книготорговца и издателя из Невшателя, который по пылкости своего роялизма занимал непревзойденное первое место и называл себя Фош-Борель.

Льстивый зануда, преследуемый неудачами

Случай изгнания правителей является притягательным магнитом для любого рода амбициозных натур, а случай изгнания французских Бурбонов явился столь же притягательным для швейцарского книготорговца, который жаждал славы, влиятельных друзей и денег, как и для Монгайра, который жаждал денег. Граф отыскал Луи Фоша во время своих последних странствий, когда совмещал бездомность беженца с наблюдениями профессионального шпиона, и его пронизывающий насквозь взгляд сразу же разглядел тщеславность и честолюбие книжного торговца. Монгайр поразил швейцарца, вызвавшись представить его принцу Конде, и Конде, — который усвоил свой урок, и усвоил его хорошо, — едва не лишил Фоша сознания, назначив его своим личным эмиссаром. Положив руку на грудь книжному торговцу, прямо поверх сердца, он пылко произнес: «У вас в груди сердце, — но Фош-то знал, что оно у него в горле, — и мы добьемся успеха!» Обещанная награда была поистине королевской, как и жест: «как только Реставрация станет свершившимся фактом, Фош получит „миллион, управление Королевской прессой и пост генерального инспектора библиотек Франции, а также орден Святого Михаила“».

Монгайр, который описывает сие заманчивое обещание, без сомнения, предложил каждое из этих слов Конде, чьи словесные щедроты были более склонны к королевской неопределенности. Луи Фош оказался соблазненным трижды — принцем, жестом принца и миллионом, таким образом, он принял предложение. И с этого момента он был опьянен и взбудоражен до невообразимых пределов. Если бы он проиграл сделку с республиканским героем, тысяча луидоров должна была стать вознаграждением за его риск и опасности. Но миллион швейцарский книготорговец не собирался проигрывать! «Если вы увидите, как гражданин Женевы выпрыгнул из окна пятого этажа, — заметил как-то герцог Шуазель, — вы можете смело и ничем не рискуя последовать за ним — из этого можно извлечь пятидесятипроцентную прибыль».