Триалоги: импровизации на свободные темы

Влечение еврея к русской (именно к русской больше, чем к какой-либо другой) культуре объяснимо, мне кажется, тем, что культура эта имеет множество пробелов, подлежащих восполнению. Свято место пусто не бывает. Напротив, для евреев сама пустота имеет священный смысл. Как дух Божий (дух их Бога!), они носятся над темной бездной, которая «безвидна и пуста». Восхитительное предчувствие акта творчества в небывалой культурной пустотности, свободе (по сравнению с которой политическая несвобода мелка и почти неощутима, как пустяк в сравнении с великой жаждущей пустотой), – вот мне кажется, причина нескончаемого эйфорического мироощущения еврея в России. Вы пишете: восторг как форма отчаяния, я бы сказал – отчаяние как форма восторга. Да, все плохо, но зато как много хорошего я могу совершить! Известно, что евреи мало занимались миссионерством и не любили обращать в свою веру. Культ они сохраняли для себя. Но зато культуру они могут создавать только для других. Для культа нужно только небо, для культуры – только земля, которую евреи всегда застают уже в чужом владении. Именно обращение в культуру – форма еврейского миссионерства. И точно так же, как культура (в сельскохозяйственном смысле) создается на основе местных дикорастущих злаков, так и еврей – прирожденный культиватор чужой почвенной целины. Вы говорили как-то о России как о дикой пустоте, тянущей и втягивающей в себя всякое содержание с Запада. А евреи – то содержание, которое само хочет втянуться. Есть пустота, ищущая содержания. И есть содержание, ищущее пустоты.

Комментарий Бакштейна к тексту Кабакова

Моя точка зрения, как мне кажется, очень близка к точке зрения Кабакова. В основе обеих – мысль об отчуждении евреев от сущностных сил национальной культуры. Но очень важна мысль Кабакова о нерасторжимой для любого еврея связи с культурой книги – изначальная словесность еврейства. Мистика «обретения места» у евреев мне тоже понятна как выражение тоски о безвозвратно утраченной почве. Кстати, существует мнение, что еврей, обретший почву (в Израиле), да еще во втором поколении, как-то катастрофически глупеет, т. е. теряет свои пассионарные черты, которые нам знакомы по евреям диаспоры. И наконец, поскольку евреи – народ слова по преимуществу, то они и выполняют особую работу в отношении языка того народа, среди которого им доводится жить. Но христианизация народов Европы, их библеизация и, следовательно, возникновение особой языковой интуиции уже сделали невозможным активное вторжение в эти языки еврейского гения (примеры Гейне и Пруста нехарактерны). Другое дело Россия…

Факсимиле импровизации Ильи Кабакова о евреях в русской культуре

Тема 5. Хоккей

Темы, предложенные Михаилом Эпштейном: «Хоккей», «Балет»

Среди достижений советской культуры во всем мире бесспорно признаны хоккей и балет. Можно рассмотреть один из этих видов спорта или искусства, чтобы определить его место в культуре и благодаря этому лучше понять саму культуру

Выбрана тема «Хоккей». 23.09.1982. 19:00–21:00

Михаил Эпштейн. Хоккей и футбол

Один из проклятых вопросов советского времени: почему хоккей, а не футбол? Страсть к футболу в народе безмерна, но постигают нас в нем одни разочарования – если иметь в виду мировые первенства, а не междоусобные внутрисоюзные баталии, которыми никогда не утолится до конца гордое народное сердце. По вложенным надеждам и сбережениям давно и не один раз быть бы нам мировыми чемпионами; но футбол все время обманывает своих поклонников, словно красавица-южанка, легко ускользающая от неповоротливых северных увальней. Зато удача в хоккее всегда с нами, как верная и скромная жена.

Мне кажется, что футбол мы любим совершенно иначе, чем хоккей, – более трепетной, уязвленной и терпкой любовью. Хоккей мы полюбили из благодарности за то, что быстро и даже неожиданно для себя достигли в нем успехов, – полюбили в ответ на расположение к нам хоккейной фортуны. Футбол же остается прекрасным и недостижимым, как первая любовь, как сны и надежды юности. Не сказывается ли в нашей всенародной любви к футболу та, еще пушкинско-лермонтовская мечта по югу, которая объединяет всех северян, даже немца Гете и англичанина Байрона? Не есть ли тяга к футболу – массовый, демократический вариант этого романтического томления? Ты знаешь край, где зреют лимоны, где небо не тускнеет, где цветет миндаль?[11] – и где люди парят над блаженными, вечнозелеными эдемскими лугами, легко перебрасывая друг другу круглый, как плод с древа жизни, мяч?

А счастье катится, как обруч золотой,Чужую волю исполняя,И ты гоняешься за легкою весной,Ладонью воздух рассекая[12].

Так могут быть продолжены мотивы Гете и Мандельштама нашей современной, несентиментальной, но глубоко тоскующей жизнью.