Триалоги: импровизации на свободные темы

Но беда в том, что даже на склад, в его вечный покой, прорывается время. От неподвижности имущество портится, гниет, ржавеет. Вещи, которые не обновляются временем, старятся от времени. И потому чем больше склад приближается к своему идеалу, тем скорее он превращается в свалку, в кладбище нетронутых вещей. Не тронутых никем и ничем, кроме времени. Как только склад восторжествует в нашей жизни, мы обнаружим себя на кладбище, и наш кладовщик, как кладбищенский сторож, отопрет ворота собственной рукой – выносить уже нечего, некому, не для кого.

Иосиф Бакштейн. Склад в жизни и в искусстве

Как сила, чуждая народной вольнице, склад занимает непомерно большое место в нашем искусстве. Что мы имеем в виду? В одном из самых популярных кинофильмов 60-х годов – «Коммунист» – его герой Василий Губанов представлен как плакатное воплощение нормативных качеств члена партии. Он – идеал бескорыстия, готовности выполнять любые партийные поручения.

И чтобы оттенить эти плакатные черты, авторы фильма руками секретаря партячейки направляют работать Губанова на склад, заведовать им. Герой, разумеется, протестует, потому что склад – место вовсе не геройское. Но подчиняется воле партии, начинает свою складскую деятельность, начинает с того, что кулачно расправляется с предыдущим завскладом, который, конечно, пьяница и вор. Какова культурная подоплека этого сценарного хода? Она очевидна: дать возможность Губанову совершить геройство в прозаической должности. Итак, склад – символ повседневности, рачительной хозяйственности, контроля и учета, которые у нас не пользуются особым уважением, о чем вынужден был специально напомнить В. И. Ленин в своем знаменитом определении социализма.

Остановимся на одном важном аспекте – отношение народа к складу, к его содержимому.

Сошлемся еще раз на пример: в одной из кульминационных сцен «Поднятой целины», «бабий бунт», разъяренные казачки требуют у Давыдова ключи от склада, где лежит отобранный у них семенной хлеб.

В другом кинофильме администратор, чья деятельность изображается сочувственно, чтобы накормить своих рабочих, идет на подлог, чтобы забрать муку со склада, которую местные бюрократы не решаются раздать народу.

Поскольку идея собственности еще не восторжествовала в нашем отечестве окончательно, то содержимое склада рассматривается как потенциально свое – либо когда-то отнятое, требующее возврата, либо ничейное и тем более свое.

За этим нигилистическим отношением к складскому хозяйству стоит представление о складе как мечте о гибели вещей: они там или ветшают, или исчезают в неизвестном направлении. Поэтому не следует использовать склад как разновидность общественных услуг, а самому свою вещь спрятать: «подальше положишь – поближе возьмешь».

С идеей гибели вещей на складе связана версия исчезновения товаров в цикле «производство – распределение – обмен – потребление». Склад как место распределения-обмена произведенного продукта есть черная дыра нашего народного хозяйства.

Тема 9. Отпуск

Предложена Иосифом Бакштейном. 18.12.1982. 19:15–21:00

Иосиф Бакштейн. Отпуск

Отпуск как разновидность свободного времени естественно противопоставить рабочему времени, а отношение к отпуску – отношению к труду. Это с одной стороны. С другой стороны, во время отпуска человек предоставлен самому себе, и характер и направление его действий проясняет тип самой личности. В каком-то смысле поведение человека в это время носит всегда вне– или даже антиобщественный характер.

Человек укрывается от общества, пытается стать невидимым, закрытым для посторонних взглядов, траектория его перемещений невычислима. Он делает только то, что ему нравится здесь и теперь, встречается только с теми, кто ему приятен, избегает всего, что напоминает ему о непременном, обязательном, безотлагательном.

Отпуск – это время, когда делаешь не то, что велят, а то, что хочется. Но чего же, собственно, хочется? Конечно, всегда есть какие-то дела, которые надо успеть сделать, какие-то заранее запланированные занятия. Но именно в качестве запланированных они не являются совсем свободными. В этом смысле свободным может быть только спонтанное действие, в котором реализует себя человек. Точно так же, как мы обнаруживаем свою сущность не только в рационально построенной речи, когда мы требуем, чтобы нас понимали в соответствии с прямыми значениями тех слов и оборотов, которые мы употребляем, но и в тех оговорках, нечаянно вырвавшихся словах, фигурах умолчания, изменении интонации и ритма речи. (В каком-то смысле всю философскую антропологию можно разделить на две части по тому, в какой сфере – явной и рациональной или тайной и импульсивной – укореняется суть совершаемого человеком.)