Триалоги: импровизации на свободные темы

Вчерашний «труд» – разумеется, для яркости изложения того, что хотелось бы сказать, – воспринимается как целенаправленная деятельность, включенная в единое природное целое, воспринимаемая субъектом труда как естественное, нормальное звено в замкнутой природной же цепочке всех завершенных, цикличных процессов общего миропорядка. Сам «труд» при этом (в сознании трудовых классов общества, разумеется, крестьянства, ремесленников и т. д.) воспринимается как маховик, главный привод, пускающий в ход всю карусель социально-природного космоса, непрерывно строящий весь ход мерного, постоянного его движения. При такой установке сознания «труд» является, по своему определению, неостановимым, беспрерывным, – что мы, собственно, и сейчас можем наблюдать в домашнем крестьянском хозяйстве, в труде ремесленников, народных умельцев, «мастериц» и т. д. Как бы ни был тяжел, однообразен этот труд, идея отпущенности, отхода от него у труженика даже не стоит – ведь сам «труд», результат труда от этого может погибнуть, умереть, – сама мысль о такой возможности непереносима для «труженика». Поэтому «отдых» оказывается здесь мимолетным, досадным интервалом, действительно необходимым для восстановления сил. Достаточно вспомнить «аморальность» в таких случаях «отдыхания» – всевозможные клички: бездельник, лежебока, лентяй, лодырь. Во всех них «перерыв» в труде изображается как «отлынивание» от труда. Чаще же, «моральнее» практикуется «отдых» в процессе самого труда, мыслимого как непрерывный, непрекращаемый («умрем, тогда отдохнем»). «Отдых» здесь как замена одного вида труда на другой, как разумная ритмизация всего его процесса, создание «комфортной» ситуации во время труда и т. п.

Совсем не таковы взаимоотношения между сегодняшними «работа – отпуск».

Что бы ни предлагалось в благих утопиях и ни рассказывалось в сусальных репортажах, в огромном большинстве случаев сегодняшняя работа имеет мало общего с прошлым «трудом». Прежде всего, эта «работа» выпала в сознание «труженика» из целостного социально-природного космоса, не является естественной частью его, а как раз наоборот – является для него чем-то роковым, навязанным ему извне, от чего лучше, «естественнее» всего было бы избавиться. «Работа» есть мучительная, то тяжелая, то нудная повинность, непонятная изнутри «противоестественность». «Естественная», подлинная жизнь есть как раз в существовании без этой «работы», возможно, в поисках подменного на «работу» труда.

В этой ситуации, понятно, совсем другое содержание приобретает понятие «отпуска». Это совсем не отдых от работы, отдых после работы – ведь в самой работе часто почти отсутствует сам труд и, следовательно, само утомление, усталость. Нет, «отпуск» сегодня – это избавление от мучительной мороки, бессмыслицы, суеты, нервотрепки, пустоты, лжи, небытия – сбрасывание, забвение всего этого. Так же как сегодня «работа» противостоит труду («все работают, но никто не трудится»), так и «отдых» противостоит «отпуску». И если в первой паре акцент ценности ставится на первом слове – «труд», то во второй паре – на втором слове, на слове «отпуск».

Но есть в этой четверке и еще одна весьма примечательная «зеркальная» особенность – если отдых, как мы раньше сказали, стремится быть растворенным в труде, стать в пределе, так сказать, одним из видов «труда», «работа» в свой черед стремится раствориться в отпуске, быть в пределе отпуском.

Отпуск в своей сути понимается здесь совершенно однозначно, как «ничегонеделание».

Действительно, все наши агрегаты для отпуска: санатории, дома отдыха, базы отдыха и прочие – программируют прямо-таки каталептическое состояние ничегонеделания. Но это не знаменитое dolce far niente (итал. – сладкое безделье) – вечное растворение, слияние и прочее; скорее наоборот – это тоскливое, мучительное слоняние после завтрака до обеда и с обеда до ужина в полной и гнетущей пустоте и скуке. Т. н. «активный отдых, туризм» и пр. – по существу, то же самое, плохо припорошенное экзальтированное возбуждение «здоровыми» атавистическими импульсами…

В наших отпусках звучит не здоровая натуральная жизнь (ее нельзя внезапно получить за 12 или 24 дня), а голос прострации, забвения, голос пустоты. Подлинная жизнь не возникает, не может возникнуть за чертой постылой, навязанной, необъяснимой работы – какова «работа», таков и «отпуск». Фантасмагоричность, необъяснимость работы не дают и осмысленности, вменяемости своей противоположности – «отпуску», и вот откуда – ничегошность, бездеятельность нашего существования во время «отпуска».