Триалоги: импровизации на свободные темы

Но снова хочется вернуться к самому смыслу, заключенному в слове «отпуск». Быть в отпуске – значит быть отпущенным, но не «вольноотпущенным», а отпущенным на время, на срок. Приходит на ум сравнение с дворовой собакой, которую «отпустили», «спустили» с цепи («Ваш Полкан отпущен или подвязан?»). Эта «отпущенность» пока, до срока, стоит в сознании «отпускника» не меньше, чем у «работника», и сообщает ему запретный энтузиазм «прогула» во время его «отпуска». Прогул же сообщает, придает всему особый бесшабашный, почти скандальный оттенок – «день, да наш», хоть час, да мой. Мало того, скрученная, свернутая ежедневными пеленами «работающая единица» в это мгновение отпуска ищет чуть ли не чуда, какого-то неслыханного счастья, встречи… Все это вместе: поиск удовольствия, ожидание какого-то счастья, неумение распорядиться собой в чужих, сосчитанных условиях ничегонеделания и все это усиленное «организованным» или неорганизованным сервисом – создает особую гремучую смесь, которая и называется «отпуском». Но есть в нем, в отпуске, что-то волнующее, как бы брезжущее. Это как бы встающее из мороки, из этого вырезанного из повседневности окна какое-то воспоминание о чем-то… Оно, скорее всего, напоминает пробуждение ото сна, сна тяжелого, кошмарного, который хотелось бы забыть, пробуждение к чему-то другому и лучшему, которое вот-вот станет яснее, отчетливей… Жизнь станет красивей, добрей, мы сами и все вокруг станут добрее, интереснее, талантливее, люди, которых мы даже и не знаем до отпуска, стали нам бесконечно близкими, дорогими, родными. Мы сами поражены нравственной метаморфозой, случившейся с нами, мы совсем другие, чем были, – мы почти в раю, среди новой райской природы, с новыми, только здесь обретенными сестрами и братьями, мы уже чувствуем сияющую вечность – но вот наступил день изгнания: мы сами купили билет, и за этой роковой чертой никогда уже мы не узнаем, если и встретим, тех, с которыми мы были вместе в лучах правды, любви и тишины.

Михаил Эпштейн. Отпуск как отпущение

В слове «отпуск», пропыленном и скучном, как производственный график: «А с такого-то числа по такое-то вы уходите в отпуск!» – вдруг мелькнет глубина, когда погрузишься в его корень. Отпуск – отпускать – отпущение. Не есть ли отпуск – явленное в этой жизни и единственно доступное нам отпущение грехов, исторгших первочеловека из рая и ввергших в заботу каждодневного и мучительного труда? Каждый седьмой день недели и каждый двенадцатый месяц года мы обретаем покой (древнееврейское «шабат» – суббота), или воскресаем из тлена (христианский праздник – воскресение), или получаем отпущение от грехов (собственно отпуск): сами слова нашего календаря несут отблеск древней благодати.

Значит, изначальный смысл отпуска состоит в том, чтобы вернуться в утраченный рай, с трудового поля – в заповедный сад, вкусить плодов от древа жизни. Вот и посмотрим, где мы этот рай обретаем.

Прежде всего на окраинах: в Карелии и Прибалтике, в Крыму и на Кавказе, в Карпатах: чем дальше к Югу, Западу или Северу – тем ближе рай. (Восток представляет единственное исключение – там и окраины-то нигде не видать, кроме как на карте: непроходимые дебри, такая внутриконтинентальность, что никуда из нее не выбраться.)

Там, где обрывается великая среднерусская платформа, вдруг веет открытостью миров иных – громоздятся горы или плещутся моря (в Карелии – озера). Кончается гнет равнинной земли, трудовых полей, и распахивается путь к небу или воде – субстанциям легким и райским. Трудно даже вообразить, какое влияние на образ жизни оказывает субстанция, какую тяжесть – уже не ощутимую, привычную – испытывает человек, заброшенный в центр земного массива, на тысячи километров вокруг. Земля лежит на нем, давит и погребает. Вспомним тоску платоновских героев, копающих котлованы, – им кажется, что назначение человека – всю эту грязную глину вырыть до дна, где должен наконец открыться выход; но чем глубже забираются в эту яму землекопы, тем больше она похожа на пустой гроб. Раньше думалось: прокопаем эту яму до дна – на другой стороне отдохнем; но поскольку дна не видно, преодоление земли совершается уже по-иному – на поверхности, в бегстве к иным рубежам. Взбираясь на горы, погружаясь в море, человек, по сути, преследует одну цель – уйти от земли, сбросить с плеч трудовое проклятье, которое тяжелее всего там, где больше всего земли и притяжение ее сильнее.

Из моря когда-то выплеснулась на берег первая жизнь, чтобы, обсыхая и твердея, готовиться к напряжению земного пути. Поэтому человек, едущий к морю, как бы едет назад. Поезд несет его не только через тысячи верст, но и через тысячи лет, и, подъезжая к морю, распластываясь на берегу, он вползает в море уже зыбкой амебой или медузой, которой равно легки и безразличны любые перемещения, ибо она столь же аморфна и не напряжена, как и окружающая вода.