Триалоги: импровизации на свободные темы

Сам я, как понимаю о себе, «проходимый» профессионал. У нас в книжной детской иллюстрации есть три категории – низшая, средняя и высшая. Соответственно: «допустимая», «проходящая» и «восхитительная». Допустимая – это те, у которых рисунки почти проходят, могут пройти у «начальства», но слишком много в них «ошибок», неучтенных «проходных» требований. «Проходные» художники – это те, рисунки которых по всем статьям учитывают все правила, ограничения, условия прохода у начальства. Эти рисунки, так сказать, невозможно «не принять».

Но начальник не просто счетная машина, он тоже человек, ему не чуждо «восхищение», и он должен, что еще важнее, «восхитить» следующего начальника и т. д. Этому соответствуют художники «восхитительной» категории, которые не только выполняют все «проходные» тесты, но и добавляют от себя такие «фиоритуры», что они как бы преображают, как птицы, суровый и безжалостный мир «начальственной» необходимости. Они как бы своей музыкой вносят в эту серую, затхлую атмосферу как бы голос, звук свободы, они предлагают в своих работах как бы чудо преображения, показывая своим искусством, что сухие окаменевшие параграфы и правила можно снять как песню «от себя» и произносить чужие, ничейные слова «как свои»…

…Это наши, свои, настоящие Орфеи. Изумленно, снизу вверх наблюдаю, слежу их свободный полет, их широкий размах крыльев, горделивую осанку…

Иосиф Бакштейн. Моя профессия. Статья в стенгазету

Когда мои новые знакомые спрашивают меня о моей профессии, я не знаю, что толком отвечать, мнусь, стесняюсь, краснею и после долгой паузы, заикаясь, начинаю объяснять, что я называюсь на работе – «социологом». Не «я – социолог», а именно что «называюсь на работе». И причина такой реакции вовсе не в том, что область моих основных интересов лежит за границей моих служебных обязанностей, и не в том, что мое образование совершенно иное. При тех же умственных интересах я бы мог работать и инженером, и водопроводчиком, и сторожем, как это часто бывает с моими добрыми знакомыми, и они, эти знакомые, не отводят глаза, когда им задают аналогичный вопрос, и прямо на него отвечают. Они вправе рассчитывать на то, что их правильно и буквально поймут. У спрашивающего сразу, именно сразу, возникнет образ служебных действий отвечающего, даже если конкретное профессиональное содержание не откроется до конца. Когда, допустим, художник спрашивает химика, чем он занимается, и химик отвечает: «Я занимаюсь химией», то есть, скажем, химией белка, то художник его поймет, даже без особых комментариев, хотя и будет благодарен химику за две-три любопытные истории про способы добывания этого самого белка, его практическое, потребительское назначение или о месте белка в личной жизни химика. Иначе говоря, общественное, а не только собственно научное значение профессии станет понятно.

Иное дело социология. Что это за наука, которая, имея более чем вековую историю, лишь 20 лет назад появилась на отечественном интеллектуальном горизонте? Каково ее общественное назначение? Ответить на эти вопросы сложно, так как деятельность социолога в гораздо большей степени, чем деятельность иного гуманитария, внутренне парадоксальна.