Триалоги: импровизации на свободные темы

Внезапно мой приятель исчез в окне, оставив меня одного, а в конце коридора появилась фигура огромной птицы, которая на высоких худых лапах стала подходить ко мне. Видимо, я стал дрожать. Птица спросила, нравятся ли мне картины на стенах? Я сказал, что нравятся. А ты рисуешь? Я сказал, что да, хотя и соврал – я не помню, чтобы я рисовал до этого. «Завтра у нас прием в художественную школу, приноси рисунки». Я ушел домой и нарисовал на четырех выдернутых из тетради листках в клетку: «Несется конница, едут танки, летят самолеты» (четвертый – не помню).

Все было нарисовано карандашом черным, поперек, по диагонали через все это – фамилия крупными буквами. Понес в то здание. Там, в комнате сидело несколько человек и птица тоже, посмеялись и тут же сказали, что я принят в 1-й (4-й) класс Ленинградской художественной школы при Академии художеств. (Это в ее коридор мы залезли вчера вечером.)

Все это было как во сне, да и дальнейшие занятия в этой школе, потом в московской художественной, а потом – в Московском художественном институте им. Сурикова со всеми общеобразовательными и художественными курсами прошли тоже в каком-то тоскливом, как дождь, тягостном прозябании и скуке, унынии, и обреченность на все это: уроки, рисование, жизнь в школе – все воспринималось как одинаковая принужденность, за и от которой нет ни выхода, ни спасения и которая была, есть и будет всегда и везде.

Особенно страшным мороком той жизни, от которого не было спасения, была эта проницающая все и вся предопределенность, предустановленность всех форм жизни, учебы, поведения, долженствования слов, отчетов, которые непонятно почему нужны были этому внешнему для тебя миру, который ты внутренне не мог ни понять, ни наполнить.

Оставалось только мимикрировать, изображать с известной правдоподобностью то, что от тебя ожидали учителя, директор, товарищи.

То же самое происходило и по отношению к так называемому «рисованию». Еще прежде, чем я мог разобраться, что мне нравится рисовать, а что нет, прежде чем мог бы начаться «естественный» рост художественного образования, за которым бы я мог следовать и в котором я что-либо мог понять, я уже должен был (под страхом получения плохих отметок и изгнания из школы и института) выдавать «продукцию» в полном смысле этого слова «казенную», то есть ту, которая ожидалась от меня и за которую ставились «хорошие» оценки. И я должен был научиться ее изготавливать – изготавливать то среднее, проходное изделие, которое было нужно «им», которое я «внутренне» не понимал и к которому не имел никакого отношения, хотя оно и было изготовлено моими руками. Это очень близко к поведению медведя, осла, собаки на арене цирка. Так же как и они, я делал внешние, непонятные для себя поклоны, антраша, и хотя разница между учеником художественной школы и животным в цирке разительна («надо же, медведь, а танцует» и «талантливый ученик, видно, будет очень интересным художником»), но существо самой ситуации – в точном смысле слова «отчуждение» – и в том и в другом случае совпадают.

Я потому так долго говорю об этих начальных годах учебы «на художника», что и потом, в дальнейшей художественной жизни сохранился полностью этот дуализм: для «них» и для «себя», жизнь для «них» и жизнь для «себя». «Для них» – это значит «как у них положено», а это я изучил прекрасно, как цирковой медведь, за все 7+6 лет учебы (7 – в школе и 6 – в институте). «Для них» – «прописка», поступление в «Союз художников», а главное – получать деньги за то, за что у «них» полагается. За книжную иллюстрацию (если бы я кончал в художественном институте «живописный» факультет, я бы работал в «живописном комбинате» – делал на заказ картины, а я кончал графический по книжному отделению, и, значит, я иллюстратор книг для детей).

Сразу же скажу, что эта позиция, отношение к моей профессии выработалось еще в середине института, т. е. в 1953–1955 годах, и практически не изменилось по сей день: сделать так, чтобы она давала много денег, чтобы она предоставила приемлемый для властей (милиции и т. д.) представительный общественный панцирь, чтобы эта работа по возможности была всегда и, самое главное, чтобы ни в психическом плане, ни во времени она не могла захватить всей моей жизни и чтобы она, будучи по природе внешней мне, все больше, так сказать, сжималась, прежде всего «в энергии и во времени».