Этот иной гуманитарий либо имеет классический объект изучения, скажем, манускрипт XII века, и над ним корпит, либо его деятельность имеет идеологическое назначение и служит интересам нации, способствуя ее мировоззренческой консолидации, как, скажем, исторический материализм, научный коммунизм, научный атеизм, теория социалистической культуры и т. п. Важно то, что в том и другом случае достигается однородность поля научного опыта. Мы имеем в виду соответствие целей и средств, языка описания и темы, интересов администрации учреждения и самого работника. Социология же (исключая ее небольшую по удельному весу и вторичную по идеям и методам – теоретическую часть) – наука прикладная, способствующая (или препятствующая) каким-то конкретным общественным процессам. Но что и к чему она прикладывает? И тут мы сталкиваемся с парадоксальным статусом социологического знания в социальной структуре. Формально это знание о том, что есть на самом деле. Но сложность состоит в том, что раз объект изучения – сами люди, их мнения, потребности, интересы, намерения, пожелания, то люди должны знать хотя бы в какой-то мере самих себя. Они должны быть уверены в том, что их замечательные качества существуют сами по себе, в относительной независимости от всего многообразия социальных и культурных сил. И эта презумпция собственного существования важна и принципиальна, даже если существуют методы (вроде психоаналитических), построенные на анализе косвенных значений высказываний, определения параметров личности, до, вне и независимо от познавательных и волевых ее проявлений. В то же время каждый практикующий социолог, особенно столичный, заехавший в дальнюю даль, знает ситуации, когда вопрошаемый сам смотрит вопросительно и пытается угадать по твоему выражению лица желательный ответ, и тогда социолог начинает понимать, что его принимают за «начальство». Какого же рода знание можно извлечь из такого общения? Но и тогда, когда в положение интервьюируемых попадает восходящая генерация, с безумной отвагой во взоре, с беспримерной независимостью суждений, ситуация, как ни странно, принципиально не меняется. Но почему? Ведь объективное знание получено. Вот, оно уже приняло форму пухлого отчета и отправлено в вышестоящую инстанцию, и я сам, как ответственный исполнитель, ручаюсь, что все, там написанное, – правда от первой до последней цифры. Это знание добыто дорогой ценой. Подсчитано все: сколько человек играет на баяне в Мурманской области, сколько билетов на последний сеанс продано в зимний сезон в Нечерноземье, каково количество поломанных скамеек в парках города Весьегонска.
А дело просто в том, что знания обо всех этих баянах, аккордеонах, балалайках, съеденной колбасе, выпитом пиве никогда не достаточно. Оно должно быть полным, всеохватывающим, тотальным. Не должно быть ни одной стороны в жизни человека, которая ускользнула бы от изыскательского внимания социолога. Но этот познавательный идеал недостижим. Достаточно вспомнить притчу о деликатных взаимоотношениях между абсолютной и относительной истиной.
Но диалектика – диалектикой, и все же – зачем пытаться достигать на конечном временном отрезке недосягаемого идеала? А затем, что на стадии прикладывания полученное знание превращается в… норму, точнее, норматив. Все системы жизнеобеспечения, все стороны общественных взаимоотношений, чтобы существовать, воспроизводиться, должны быть нормированы. Это как бы способ трансляции жизненного потока не «снизу», от спонтанности поступка, а «сверху» – от обдуманности решения. И действительно, сверху – виднее. Но что же получается, раз познавательный идеал – недостижим? Как тогда возможна жизнь? Да, вот так и возможна. Не благодаря знанию, но и не вопреки ему, а как-то независимо от него. Знание – знанием, а жизнь – жизнью.
Построили кинотеатр – хорошо, сходим – поглядим, нет – тоже не страшно, дома посидим, телевизор посмотрим или по улице погуляем. Ну а уж если совсем промашка выйдет, скажем, забыли продмаг открыть (торговая сеть ведь тоже предмет изучения и планирования), – напишем в центральные органы печати, поставим вопрос перед руководством…