Триалоги: импровизации на свободные темы

Но это значит, что мне всегда что-то надо, всегда чего-то не хватает, что у меня какая-то страсть к приобретательству. Но вроде бы это не так. Я могу просидеть несколько дней в доме, не выходя, сведя к минимуму потребности. Значит, дело не только в жажде вещей. Сам выход в город, за пределы жилища, в открытый космос площадей и перекрестков, страхи и опасности, с этим связанные, требует хотя бы в какой-то мере сохранить связь с домом, со всем родным и знакомым. Надо взять с собой некий прожиточный минимум вещей и предметов: ключи от квартиры, документы, деньги, тетради, папки, библиографические карточки: фотографии близких, книжку, чтобы читать в метро, другую книжку, уже прочитанную, чтобы отдать ее владельцу, еще одну книжку, свою собственную, – чтобы дать почитать приятелю, и многое, многое другое.

Вот, оказывается, для чего нужна сумка: не для того, чтобы что-то приобрести, а для того, чтобы поддержать существование. Когда выходишь из дома, скорее боишься что-нибудь из взятого с собой потерять, чем пополнить запасы. Теперь о виде предпочтительных сумок. Они обязательно должны носиться через плечо, чтобы были свободны руки. Это – удобно, можно долго нести тяжелый груз, но главное – придает индифферентный, независимый вид, вид вечного странника. Любовь к сумкам – признак бесприютности: все свое – ношу с собой. Моя сумка – мой дом. При этом я никогда не носил сумок типа «дипломат». Ее владельцы – лица с высокой степенью социальной определенности, желающие быть или казаться людьми с прочным положением, чиновники по велению сердца.

Я же предпочитаю свободные профессии и вместительные сумки.

Тема 13. Возможен ли эпос в наше время?

Предложена Ильей Кабаковым:

Возможен ли сейчас эпос в литературе или живописи, и если да, то какой?

11.04.1983. 19:05–21:05

Илья Кабаков. Возможен ли эпос в наше время?

По счастью, в отличие от других форм современной, авангардной или любой другой формы, эпос – достаточно ясная традиционная форма и в этом смысле совершенно известен во всех своих проявлениях.

Известен и тип сознания, производящий, порождающий эпос. Это, так сказать, «коллективное сознательное», некое народное целое, рассказывающее «само о себе» при помощи некоего органа, просода, рассказчика, певца и т. д. Критерием всего, что описывается, служит опять-таки «среднее мнение» этого целого, понимаемое как мощное, единое и нерасчлененное.

На «героя» в эпосе тоже пристально смотрит все то же «мощное целое» – и то соглашается на него, «воспевает», то не соглашается, «ниспровергает», то делает сначала одно, потом другое – попеременно, в зависимости от ситуации.

Важно одно: в эпосе мы встречаемся с целостным и, следовательно, нормативным сознанием, добровольно и полно разделяемым всем наличным социумом. Короче говоря: как думает певец, так думают «все», и, что не менее важно, что думают «все», то думает и певец. Это «классическая» ситуация для эпоса, такова «Илиада» и т. д.

Теперь посмотрим на ситуацию, когда «певец» не совсем совпадает во мнении с этим «единым целым». У нас в России в XIX веке в подобной ситуации оказались многие писатели, и потому они обратились к роману, и практически мы имеем только один эпос – «Войну и мир». И дело тут не в том, что здесь оказался затронутым весь срез современной ему жизни (в «Евгении Онегине» или в романах Тургенева эти слои не менее тщательно разработаны), – тут дело в том, что автор «Войны и мира» сумел отринуть (проклясть) эту отдельную «особую» точку зрения и слиться, сознательно совпасть именно с этим «коллективным сознательным», «целостным общим», которое по тем временам содержалось, хранилось «в народе», а не в других каких-либо местах. Нечто подобное по спокойной, ремесленной простоте содержится во всем искусстве Репина, например, но характерно, что подобная широта охвата в искусстве Репина казалась недостаточной для Толстого. Он упрекал художника в недостатке критицизма по отношению к тому, что было предметом изображения, хотя ремесленный «изобразительный» навык как раз обеспечивал широту и эпическую незаинтересованность «картины жизни» («Репин был наш кинематограф» – фраза Чуковского).

Тем самым Толстой стоит как бы на воинственно-народной точке зрения, она ему далась дорого – это слияние с «народным целым». И в созерцании своего противоположного – личного или сословного – оно, это «целое», приобретает грозный, насупленный, порой неспокойный, агрессивный тон, тон отца, проклинающего непокорных, отлучившихся сыновей. Все должны быть «в лоне», и потому нельзя «изображать просто», «как есть» (Репин) – сейчас не те времена…

Обратимся к сегодняшнему дню. Можно ли сказать, что сейчас не существует этого «коллективного сознательного», разлитого в воздухе, чувствуемого всем и каждым, проникающего в каждую клеточку каждого человека, каждого сознания?