Триалоги: импровизации на свободные темы

В 1960-х годах было модно спорить о судьбах романа, созывались всеевропейские и всемирные симпозиумы, на которых западные теоретики утверждали, что роман устарел, поскольку устарело представление о цельной, неделимой личности (буквально – «ин-дивид-ууме»), которая ведет за собой романный сюжет. Не существует такого мастера М. или мадам К., которые любят друг друга, борются с враждебными обстоятельствами, побеждают или гибнут, оставаясь этими людьми, характерами. Современная литература работает не на этом примитивно-молекулярном уровне, она углубляется в структуру социальной, психологической, биологической материи и обнаруживает там предличные, домолекулярные пучки энергий, чистые поля, элементарные частицы, лишенные способности к самостоятельному существованию.

Эта литература, рисующая не персонажей, а психические поля и излучения, открывающая океан бессознательного за обманчивой видимостью индивидуальных сознаний, получала разные названия: «новый роман», «магический реализм», – но по сути речь шла о возрасте эпического.

Место богов, которые у Гомера диктовали персонажам их поступки, теперь занимают некие закономерности; то ли исторические, то ли психологические, но имеющие столь же сверхличную природу. И когда отечественные теоретики, выступая за жизнеспособность романа, приводили в пример «Тихий Дон», «Хождение по мукам», «Русский лес», то они, конечно, тоже опирались на эпос, только не построманного, а предроманного типа. Различие этих двух эпосов состоит в том, что один (условно говоря, западный) обнаруживает над– или предличное на уровне элементарных частиц, составляющих личность, а другой эпос (восточный) – на уровне тех социальных агрегатов, где сами личности составляют элементарные частицы. Один эпос углубляется в доличностный микромир и делает героями психические и биологические массы: архетипы, мифы, структуры; другой охватывает сверхличностный микромир и делает своими героями социальные и исторические массы: народ, коллектив: общества и пр. Один развернут вертикально, вглубь индивида, выходя через него к либидо, генетике, бессознательному; другой развернут горизонтально, вширь, сплачивая людей на открытом пространстве, в единстве сверхсознательного, целей, чаяний, программ и пр.

Но оба, устремляясь к «Оно» или «Сверх-я», проходят сквозь человеческое «Я» как нечто промежуточное, разложимое, неокончательное и по сути эфемерное.

Известно, что роман в европейской литературе начался «Дон Кихотом» Сервантеса, где дана пародия на средневековый эпос. Там, где прежнему сознанию мерещилась фигура собирательного героя, рыцаря, обнаружился жалкий, маленький, хотя и весьма обаятельный человек – личность со своим особым бредом и идеалом, идущим уже вразрез с общепринятым. Точно так же эпос XX века в западной литературе начался с пародий на роман. Таковы, например, романы Кафки, герои которых поначалу чувствуют себя вполне романтическими героями, пока не пройдут через серию отчуждающих обстоятельств и на выходе не обнаружат себя готовыми частицами безликой массы, живущей по законам эпоса. Все начальные, задавшие миру шедевры XX века: «Улисс», «В поисках утраченного времени», «Волшебная гора» – это романы, на глазах перерастающие в эпопеи нового типа, где сверхличное – вовсе не общество во плоти, а память, или судьба, или род, – нечто, не навязанное личности извне, а вырастающее из нее самой, как продолжение и развитие в океанический объем бытия. Пожалуй, только в русской литературе эпопея выросла не из недр личности, а вбирая ее в свои недра, и без пародической уклончивости, а с патетической прямотой – «Война и мир» Толстого.