Триалоги: импровизации на свободные темы

Мандельштам говорил, что появление Наполеона в истории резко повысило акции романа в литературе. Действительно, вокруг личности наполеоновского типа и организовывался бальзаковский, стендалевский роман и его тургеневские и достоевские параллели. И вот Наполеон введен в роман Толстого, чтобы, как русская армия победила Наполеона в истории, так русский писатель преодолел роман в литературе, вывел за рамки гениальной (а на деле эфемерной) личности в море народных судеб, где сливаясь и смиряясь со всем, царит вождь нового типа – Кутузов, неотделимый от масс, такой же простой и понятный, как они. Появление Кутузова в истории и его победа над Наполеоном резко повысили акции эпоса в литературе, что и не замедлил выявить Толстой. Кстати, одновременно с ним это же показал и Достоевский, смирив наполеонического человека Раскольникова и поставив его на колени перед Соней Мармеладовой, закончив роман «Преступление и наказание» эпилогом, словно бы взятым из «Мертвого дома», этой каторжной эпопеи, тоже имевшей немалые судьбы в литературе XX века. Одна эпопея, военно-героическая, исходит из традиции Толстого, от него – Шолохов, Фадеев и другие советские «эпики». Другая – каторжно-трагическая, исходит от Достоевского и тоже имеет наследников в современной литературе[14]. Но и на фронте, и на каторге, на линии крайнего социального авангарда и крайнего арьергарда, господствуют законы массы, отступающие лишь посередине, в частных, обособленных, непохожих жизнях людей. Однако середина эта в XX веке стала сужаться, теснимая с обеих сторон.

В культуре XX века все эпично, не только эпос, но даже драма, например у Брехта; даже лирика у Т. Элиота и О. Мандельштама. Один из последних лириков, Блок не только перестал писать лирику (после эпической поэмы «Двенадцать» и эпической оды «Скифы»), но и объяснил почему – в статье «Крушение гуманизма» (1919). Кончается эра индивидуальности, начатая Возрождением, начинается эпоха масс. Об этом же – Н. Бердяев в книге «Новое средневековье», Хосе Ортега-и-Гассет в трактате «Дегуманизация искусства». Образ человека сохраняется в художественных произведениях, но лишь для того, чтобы показать, как по-разному он может быть преодолен. Его можно преодолеть, растворив, как капельку, в море голов и тел, или разъяв на геометрические формы, или обнаружив энергетические поля, которые в нем пересекаются… Эпичны все философии и мировоззрения современности: феноменология Гуссерля, экзистенциализм Хайдеггера, психоанализ Фрейда, структурализм Леви-Стросса, левая социология Маркузе… Весь интерес – в том, к какому новому целому будет причислен человек как его частица: к целостности «бытия», или «бессознательного», или «структуры», или «коллектива» и т. д.

Но отсюда – и новизна современного эпоса…

Иосиф Бакштейн. Возможен ли эпос в наше время?

Эпос, по-видимому, должен пониматься как такой жанр, героем которого является не отдельное лицо, человеческая особь, с одной ей присущими страстями, желаниями, интересами, стремлениями, целями и ценностями, не нечто изнутри себя «обособившееся», а совокупность существ – народ, племя, род, семья, их история, и эта совокупность берется обязательно с точки зрения слитности образующих ее существ. При этом, конечно, имеется в виду не муравейник – кишащая неразличимость живого и не стадо – немотствующая плоть.

Скорее здесь применим образ хора, голоса которого слышны, но отдельные слова неразличимы. Другое дело – голос солиста. Он доносится совершенно отчетливо. Поэтому Библия как эпическое произведение есть история целого народа, но из него особо выделены, скажем, Авраам или Моисей. И если последний значим для повествования как вождь народа, то ключевые события жизни первого могли произойти, вообще говоря, с любым.

Но Библия, Гомер – это есть и в глубине нашей культуры, наряду с «Калевалой» и «Гайаватой», «Золотом Рейна» и Добрыней Никитичем.