Триалоги: импровизации на свободные темы

Конечно, да, и даже больше, чем когда-либо в прошлом. Ведь раньше, в XIX, XVIII веках, был «народ» и одновременно был и «не народ», «ненародные» сословия, чиновники, например, и т. д. Сейчас же мы образуем действительно настоящее, демократическое целое и сверху донизу, и – по горизонтали – по всей нашей необъятной территории существует лишь один-единственный тип сознания – как его ни именуй – советский, простецкий, провинциальный – но он подлинно единый для всего 300-миллионного населения, и примером тому – существование единого «советского языка», которым «все владеют» и который «владеет всеми».

Это так, но вот в чем вопрос: осознает ли каждый владелец этого сознания все, что происходит вокруг и внутри него как подведомственное, соотнесенное [с народом], корректное по отношению к этому его сознанию, или, иными словами, содержатся ли идеалы или критерии «всего» внутри этого его «демократического сознания»? Иными словами, несмотря на наличие этого «общего среднего» сознания, совпадает ли каждый в «добровольном согласии» на его нормативность и обязательность, как это предположительно было в идеальные «эпические» эпохи? Не кажется, а точно, что нет. Сознание «каждого» мучительно описывает «фигуры несовпадения» вокруг этого «общего среднего», постоянно не совпадая с ним. И постоянное восстановление этой связи «каждого» и «целого» сейчас осуществляется двумя путями, так сказать, «верхним» и «нижним» способом.

«Верхний» способ состоит в создании искусственно стимулированных, подчас выдуманных, но прекрасных форм этого «общего целого», придании им особых прелестей и идеалов. Это своего рода украшательство или грубая лесть по отношению к нему, придача ему не существующих у этого «целого» высоких целей, норм и критериев. Это исходит прежде всего от идеологии государства, где это «коллективное сознание» как бы «взнуздывается» и ему приписываются, сообщаются свойства подвига, героизма, самопожертвования.

Писатели и художники, работающие в этом «верхнем» способе, описывают, изображают это сознание как полное мудрости, доброты, скромности, терпения, – вообще придают ему свойства идеальной нравственности и меры всего (у писателей – Симонов, Бакланов, а раньше Леонов; у художников – Решетников, Пластов, В. Иванов – двое последних, правда, с большой ностальгией по «народному»).

«Нижний» способ, наоборот, можно определить как разоблачительный. Если «верхний» (назовем его «государственным») придает этому наличному «общему сознанию» не существующие у него моральные и духовные ценности, так сказать, приклеивают их к нему наподобие наличников, то «нижний» как раз указывает на полное отсутствие каких-либо подобных ценностей внутри этого «единого сознания». Первое – «одевает», второе – разоблачает. Первое не устает улучшать, принимая это среднее сознание как норму, второе – не устает его разоблачать, считая его ненормальным.

И вот мы подходим к ответу на поставленный в заглавии статьи вопрос «Возможен ли эпос…?».

Возможен – и, как следует из предыдущего изложения, даже не один, а сразу два. Возможен, потому что главная его предпосылка, условие возникновения налицо: наличие единого – все покрывающего, все понимающего вообще «всешнего» сознания. А два его вида проистекают из того, что певцы, просоды, сами насквозь пронизанные этим сознанием, принадлежащие к нему, тем не менее должны избрать еще и дополнительную точку зрения: «украшающую» или «разоблачительную». Это будут совершенно разные «эпосы», и в каждом из них будет прежде всего, как главный компонент, присутствовать взгляд на мир этого «единого сознания» плюс «перекос», данный как вполне осознанный отдельный привесок в первом случае с дидактической восторженной акцентуацией; во втором – с не менее истерическим, отчаянным пафосом разоблачения, почти очернительства.

Подобные «накладки», вполне возможно, произойдут и с эпическим героем. Если в первом случае ему будут приданы невиданные и неслыханные (даже для эпоса) свойства силы, могущества, мудрости и т. п., то во втором – нечего и говорить – у него будет отнято все, даже немногое.

И он будет напоминать жалкую и пустую куклу, сухой деревянный автомат, призрак, который приснился самому себе в тяжелом и нелепом сне.

Михаил Эпштейн. Возможен ли эпос в наше время?

Мне представляется, что эпос не только возможен в современной культуре, но что в ней вряд ли возможно что-либо, кроме эпоса. Это, пожалуй, единственная форма, широко объединяющая искусство Запада и Востока поверх всех различий и противоположностей.