Царство Славян. Факты великой истории

Отличие перевода от итальянского оригинала касается и манеры словесного выражения. При всей барочной пафосности оригинал Орбини несколько суше и «наукообразнее», чем перевод Савы Владиславича. Российский дипломат порой привносит в текст своеобразный и узнаваемый «лихой» колорит Петровской эпохи, уже ставший привычным для современного российского читателя благодаря классическим литературным и кинематографическим произведениям об этом времени, созданным в ХХ в. (косвенное подтверждение их адекватности изображаемой эпохе). Попутно заметим, что Владиславич (вероятно, в силу каких-то дипломатических «политесов») исключил из перевода упоминания о большинстве католических авторов, симпатизировавших протестантизму и попавших в ватиканские «Индексы» запрещенных книг. Впрочем, это, как правило, малоизвестные авторы, сообщающие второстепенные исторические подробности политической и военной истории Балкан и Адриатики. «Метаистория славянства» Владиславичем сохранена и отображена довольно точно.

В нашем издании книги Орбини (научно-популярном, а не академическом) мы вносим незначительные, не искажающие смысл и колорит оригинала изменения в написание отдельных слов русского перевода 1722 г. (Это все же не какой-нибудь фрагментированный и почти не понятный папирус из Египта, не древний эпиграфический памятник, чтобы воспроизводить при публикации даже все его ошибки и недочеты с целью их специального исследования.) И дело не только в дефектах набора, нередких в эпоху создания перевода С. Владиславичем. Ведь даже шрифт почти трехвековой давности далек от того, что характерен для книг, скажем, начала ХХ в., почти не отличающихся от современных. В издании 1722 г. прописные буквы порой выглядят как строчные, в том числе в начале имен собственных, названий стран и т. п. (Механическое сканирование книги 1722 г. превращает ее в загадочный набор словесных монстров, иногда состоящих только из согласных и дополнительных шрифтовых знаков; без детальной проработки и сличения с оригиналом такой текст вообще непонятен.) Сильно изменился за эти века и русский язык. А потому внесенные коррективы касаются не только общепринятой сейчас (при публикации дореволюционных изданий) замены буквы «ять» на «е», не только удаления твердых знаков в конце слов, оканчивающихся на согласную, и т. п.

Мы, например, отделяем имена собственные от союзов, с которыми они порой оказались слиты в одно слово (вероятно, дефект набора 1722 г.): «Астрабон» => «а Cтрабон»; «Ипосидонии» => «и Посидоний» и т. п. Иначе и эрудированный читатель будет сбит с толку и может подумать, что речь идет о каких-то малоизвестных древних авторах.

В некоторых случаях повсеместное и не соответствующее современной русской орфографии авторское «и» заменено на современное «й». Например, «Славянскои» => «Славянской»; однако при этом сохранено архаичное – о– (это именительный падеж). Оставлена и прописная буква в начале этого слова (как и во всех прочих названиях народов и племен, языков и религий и в некоторых других словах, уважительно писавшихся в прошлом с заглавной буквы). Естественно, буква «й» введена в такие слова, как «воины» => «вoйны», «воина» => «вoйна» (конечно, там, где речь идет не о людях-воителях, а о сражениях), поскольку сейчас подобные архаизмы («воина» = «вoйна»; «воину» = «вoйну») вносят очевидную путаницу.

Это относится и к таким заменам, как «истиннa» => «истинa» (это существительное в прошлом писали с двумя «н», но ведь сейчас такая форма слова выражает краткое прилагательное). Однако в тех случаях, когда старинные, колоритные слова Петровской эпохи все же понятны современному читателю, они оставлены без изменений: «протчие», а не «прочие»; «секретныя», а не «cекретныe»; «лутчие», а не «лучшие». Не стали мы изменять также те слова, их архаичные падежные окончания и специфические грамматические конструкции, которые ясны тому, кто имеет представление о церковнославянском языке, понимает лексику православного богослужения и грамматические особенности церковнославянской Библии. Помимо прочего, язык русского православного богослужения, как известно, сохранил многие особенности, свойственные южнославянским языкам[983]. А потому такого рода архаизмы сами по себе приближают читателя к той литературной среде, которая была родной как для автора, так и для переводчика этой книги.

Кое-где сохранен авторский разнобой в прописных и строчных буквах («Мистерия» и «мистерия» и т. п.) либо в таких синонимических выражениях, как «народ Славенской» – «народ Славянской»; «Славяне Норические» – «Славяне Норицкие». Подобные разночтения в написании одного и того же слова (иногда в одной фразе!) были характерны не только для рукописей, но и для ранних печатных изданий и позволяют ощутить колорит книги Петровской эпохи.