Цензоры за работой. Как государство формирует литературу

С рукописями более привычного формата она обращалась, следуя проверенным процедурам ГАП. Книга о Мозамбике и жизни африканцев в Европе должна была быть очищена от каких-либо намеков на возможность существования расизма в ГДР. Фукас проверила список правок, рекомендованных рецензентом, чтобы убедиться, что они вошли в окончательный вариант текста, и отправила его для одобрения в Министерство иностранных дел[375]. Когда коллега из ГАП раскритиковала слабый финал романа, Фукас поддержала ее, несмотря на рекомендации Хельги Дути, которая подчеркивала, насколько тщательно редакторы из MDV работали вместе с автором над четырьмя версиями текста. Рукопись отправилась обратно в издательство, где пришлось готовить пятый вариант, прежде чем книга получила разрешение на печать[376]. Кроме того, Фукас отвергла предложение MDV разрешить публикацию мемуаров одного писателя о детстве в Кёнигсберге. Хотя текст соответствовал линии партии в подходе к «реальному социализму», он был слишком сентиментальным в том, что касалось изображения матери автора, и в нем слишком снисходительно говорилось о готовности отца автора сотрудничать с нацистами. Редакторы настаивали, что они усердно работали вместе с писателем над тем, чтобы исправить это, но Фукас отослала рукопись назад, наказав работать еще усерднее[377].

Несмотря на такие эпизоды, цензоры в Берлине не обращались с редакторами из издательств как с подчиненными. Иногда редакторы оспаривали рекомендации, пришедшие из ГАП[378], и обмен мнениями происходил в атмосфере взаимного уважения и профессиональной солидарности. Не было необходимости напоминать, что партия имела монополию на власть, ведь ее члены занимали руководящие посты в издательствах и государственной администрации. Но в разном положении они использовали свою власть по-разному, и в каждом случае были возможны переговоры. В такие переговоры включались люди, исполнявшие различные роли и состоявшие в разных отношениях между собой – таких, как отношения между авторами и редакторами, редакторами и рецензентами, издательством и ГАП, ГАП и отделом культуры ЦК, также между отдельными лицами, занимавшими высокие посты: Хёпке, Хоффманом, Рагвиц, Хагером и Хонеккером. А самые важные переговоры проходили в голове самого автора. Далеко не ограничиваясь профессионалами из ГАП, цензура охватывала всю систему. Она принималась всеми: писателями и редакторами, бюрократами и аппаратчиками, – как ключевой аспект превращения рукописи в книгу.

Жесткие меры

Описание переговоров может создать неверное представление о ситуации. Если рассматривать только обычную повседневную работу цензуры, все может показаться куда безобиднее, чем на самом деле. Власть режима основывалась на насилии, как показало подавление беспорядков в Берлине 17 июня 1953 года и как легко было догадаться по 500 000 советских солдат, расквартированных по всей ГДР до самого конца ее существования. Менее заметно, но более глубоко затрагивали общество действия тайной полиции (Штази). Авторы и редакторы знали, что за ними наблюдают и записывают их разговоры, но не могли себе представить масштаба слежки, пока после падения стены архивы Штази не были рассекречены. Луц Ратенов обнаружил, что бумаги о нем в архивах Штази насчитывают 15 000 страниц[379]. А на Эриха Лёста было заведено тридцать одно дело, каждое состоявшее примерно из 300 страниц, только за период с 1975 по 1981 год. В 1976 году писатель впервые заметил, что кто-то разбирал его телефон. В 1990‐м, прочитав свое дело, он обнаружил, что люди из Штази записывали все его телефонные разговоры и обшарили все углы в его квартире. Они собрали столько материала обо всех его друзьях и родственниках, что на его основе можно было составить многотомную биографию, куда более подробную, чем то, что сам писатель смог бы восстановить по памяти или собственным записям[380]. По мере того как всплывали все новые и новые бумаги, жители Восточной Германии с ужасом узнавали, что информация стала основным залогом власти при полицейском режиме благодаря бесчисленным помощникам: друзьям, доносившим на друзей, мужьям и женам, готовым предать друг друга, даже диссидентам, докладывавшим о литературной деятельности. Среди последних оказалась Криста Вольф, недолго сотрудничавшая со Штази как «IM» (Inoffizieller Mitarbeiter, «неофициальный сотрудник», то есть информатор) под кодовым именем Маргарета[381].