Цветочки Александра Меня. Подлинные истории о жизни доброго пастыря

На языке Библии, который был родным для отца Александра, войти в веру и жить ею называлось «заключить завет». Самым точным, подлинным образом христианства для него было – знак, печать или скрижаль Договора между Богом и человечеством, между Творцом Вселенной и теми, кто откликается Его Слову. «У меня с Богом завет…», – сказал он однажды (и говорил, вероятно, не одному мне), как-то застенчиво улыбаясь, на вопрос, чем объяснить эту невероятную плодоносность его жизни. Суть этого завета – верность человека в ответ на ту, которая «выше облаков» – верность Божию.

Образ, который остался от него, если свести его к одной точке, одному мотиву, есть образ светлой энергии, изливающейся на всё вокруг, не только на друзей и прихожан, но и на суровых критиков (их и при жизни хватало), на допрашивателей, на доносчиков…

Да явись перед Вами прозелит мормонского или иного экзотического исповедания, или телемаг, или некто, притязающий быть самим воплощением Кришны, или, напротив, лицо, ушибленное сугубым патриотизмом, Вы бы и их не обделили Вашей дружеской улыбкой, немного, конечно, не без юмора…^[55]

Вячеслав В. Иванов

Отец Александр был по своему характеру обращён к свету. Помню первое впечатление от нашей встречи ещё в юности – свет шёл от этого человека. Он был носителем серьёзной идеи согласия – того, что противно спорам, борению, противостоянию… Постоянно думая о нём, мы не должны оставлять осмысления тех тем, которые ему представлялись наиболее важными.

Владимир Илюшенко

Однажды отца Александра спросили, что изменилось для него, когда он стал священником. Он ответил: «После рукоположения стал значительно сильнее физически, стал способен выносить нагрузки в пять раз большие. За каждой литургией получаю таинственный квант Божественной энергии. Чувствую близость Божию, которую раньше не ощущал».

…Во внутреннем дворике Библиотеки иностранной литературы открывали памятник отцу Александру. Его скульптурный портрет создал итальянский художник Джанпьетро Кудин. Он сказал тогда, что одним из источников для него была фотография отца Александра, где он выступает перед детьми. И скульптор обратил внимание, что там над головой священника висел автопортрет Пушкина. Это тоже символично. Блок говорил в своё время, что на пороге жизни нас встречает весёлое имя – Александр Пушкин. А я скажу: в юности или в зрелости нас встречает радостное имя – Александр Мень. Я не случайно сопоставил эти имена. Отец Александр – это Пушкин в христианстве. Та же полнота, та же гармония. Но отличие в том, что отец Александр соединил в себе творчество и святость.

Владимир Леви

Долгожданный телефонный звонок.

– Доктор? Здравствуй. Это я, Алик… здесь, недалеко. Будешь дома? Выезжаю… Горячая вода у тебя есть?

Приходило живое Счастье. В шляпе, при бороде, с портфелем, всегда туго набитым книгами и бумагами, – Счастье, сразу бравшееся за телефон, полное забот о ком и о чём угодно, но не о себе, меньше всего беспокоившееся об условностях (какой духовный отец назовёт себя чаду своим детским домашним именем?), – Счастье, которое можно было обнять, усадить за стол, накормить, освежить душем, уложить расслабиться, помассировать (иной раз добирался умученный, отдувающийся, с болями…)

За стремительные пятьдесят пять лет своей жизни этот человек – священнослужитель, учёный, писатель, просветитель, мыслитель – успел выслушать, исповедать, духовно спасти, исцелить, согреть и направить много тысяч людей, провести серьёзнейшие научно-исторические исследования, написать гору книг, море писем, прочитать сотни лекций и проповедей, выпестовать большое духовное сообщество, основать университет, школу, создать несколько фильмов… При всём этом и многом-многом другом он ещё успевал принимать друзей и не только друзей, ходить в гости, развлекаться застольем, слушать музыку, смотреть телепередачи, читать массу литературы, вести домашнее хозяйство, возделывать огород, воспитывать детей, внуков, заботиться о жене…

Всегда занятый и всегда свободный, праздничный и полный забот, сосредоточенный и весёлый. Никогда не спешил, разве что поторапливался иногда, чтобы не опоздать к умирающему. Бухгалтерию времени не вёл, предстоящие дела почти не записывал. На часы взглядывал не чаще меня. Понять секрет его всевместимости и всеуспеваемости – всё равно что постичь, как у Моцарта получалось быть Моцартом. Это и не секрет – это тайна, прозрачная тайна живого гения. Четырнадцать лет я наблюдал эту тайну в действии.