Цветочки Александра Меня. Подлинные истории о жизни доброго пастыря

Обыкновенно люди плохо умеют сорадоваться. Но как умел это батюшка! Он «видел цветы, а не сорняки», обладал редким даром – видеть прекрасное, лучшее в людях, природе, мире. И поощрял именно такое отношение к жизни. Он говорил: «Один из ключей к счастью – научиться доброму отношению к людям». Все, кто его знал, действительно чувствовали, что он счастливый человек, что он имеет такой ключ.^[52]

Стараясь избегать восторженного отношения к своей персоне, отец Александр не демонстрировал энциклопедизм своих знаний, не обнаруживал свой потенциал. Так, многие его прихожане лишь после его гибели узнали о том, что он церковный писатель. Закваска катакомбной церкви – как можно меньше внешнего. На известных фотографиях мы часто видим отца Александра с опущенными глазами. Очень редко он смотрит прямо. Так было и в жизни. Его прямой взгляд – молниеносный, как бы заглядывающий в сердце, – всегда исключение, чаще всего его веки были опущены. Он не испытывал никого, заглядывая в душу, не заставлял человека чувствовать себя неловко.^[53]

Отец Александр сказал: «Для меня в Церкви до́роги, как в детстве бывало, песнопения, церковная архитектура, книги, обычаи, но всё это имело бы преходящий смысл, не более важный, чем традиции древних индийцев или египтян, если бы я не чувствовал, что Христос действительно остался с нами, если бы не слышал Его голоса внутри, Его отчётливого голоса, более отчётливого, чем иной человеческий голос».^[54]

Михаил Завалов

Любовь отца Александра к земным вещам была столь страстной, столь всеобъемлющей… Его живо интересовало очень многое: русский модерн и кинематограф, био– и психология, гады, насекомые, растения и книги – как их содержание, так и переплёты – политика и что, и почём сейчас продают в магазинах.

Иногда случалось идти вместе с ним по дороге из Новой Деревни на станцию, и он заходил в унылые советские магазины, где покупал что-нибудь для дома, – и это было увлекательно, как поэма или талантливое исследование… Он делал маленькие комментарии, иногда жестами, подмигиванием. И помню скромное чудо: как серые прилавки, очереди и продавщицы на твоих глазах превращаются в нечто чрезвычайно интересное и достойное внимания. Вообще, всё, что попадало в его поле зрения, когда я шёл с ним, разговаривая: куча мусора, ненормальная девочка на качелях, очередь, афиша или куст – могло стать знаком чего-то интересного. Просто не знаю, что ему было неинтересно? Был у него дар изумления: смотреть на все вещи как бы впервые, глазами младенца, вдруг сфокусировавшего свой взгляд на цветке, пламени свечки или пауке (вообще, быстрые движения его глаз не подлежат описанию). Была, как он говорил, и сознательная установка – не привыкать жить. Вдобавок это был и взгляд учёного – но не убивавший свежести восприятия и чувства тайны. И всё для него было связано с Благой Вестью. Он не только созерцал, но, как любопытный ребенок, стремился всё потрогать и попробовать на вкус. Услышав о системе босохождения Иванова – сразу вышел босиком на заснеженный двор, увидев пустыню – пошёл в пустыню. Однажды, показывая молодежи слайд-фильм, зазвал в комнату несколько местных старушек: Хочу проверить, как они это воспринимают. А рассказывая про одни печальные события из жизни прихожан, прибавил: «Я мог наблюдать, как в лаборатории, зарождение и развитие апокалиптического движения в моём приходе».

Однажды отец Александр взял меня с собой поговорить, идя на требу в Деревню. В доме, куда мы вошли, он разговаривал с хозяевами, отвечал на их вопросы и шёпотом продолжал разговор со мной, постоянно переключаясь туда-сюда. Так происходило долго, и тут, взглянув на меня, батюшка сказал: «Пусть вас это не смущает. Я ведь работаю как радиоприёмник: одна волна – другая волна. И моментально настраиваюсь».

Священник Владимир Зелинский

Это был самый счастливый человек, встреченный мною в жизни. Удивительно много было дано ему, и всё, что было ему дано – глубокая вера, «сердце милующее», о котором говорил святой Исаак Сирин, ум, воля, мужество, такт, многие таланты, необъятные знания, неиссякающее чувство юмора, Господи, и сколько всего ещё! – всё это находилось между собой в гармонии. И всё это вместе с красотой его духовного облика служило одному призванию – пастырскому. Казалось, он родился пастырем, был им с первого своего дня и до последнего часа.