Укриана. Фантом на русском поле

Что ж, о «благочестии» кабака Шевченко знал не понаслышке… И надо же: он не чувствовал моральной ущербности в том, что сам, будучи распутником, обвиняет в блуде незнакомого человека. Дух непоколебимой самоуверенности пронес его через всю жизнь: «Я тайну жизни разгадал, раскрыл я сердце человека». И что же увидел там «сердцеведец»: «кругом мене, де не гляну — не люди, а змії».

Кобза и псалтирь

Песнопевец Давид, как известно, бряцал на десятиструнной псалтири, у Пушкина была лира, а на чём же исполнял свои произведения «кобзарь»?

Вообще этот малороссийский селянин, кажется, никогда не снимавший своей папахи, весьма строго оценивал и героев Ветхого Завета, и современную ему столичную имперскую культуру. Досталось от него, например, оформителям Эрмитажа в Петербурге: «Новое здание Эрмитажа показалось мне не таким, как я его воображал. Блеск и роскошь, а изящества мало. И в этом великолепном храме искусств сильно напечаталась тяжелая казарменная лапа неудобозабываемого дрессированного медведя» (запись 31 марта 1858 г.).

О современном ему живописном шедевре: «В Академии выставлена теперь картина Иванова, о которой было много и писано и говорено, и наделала синица шуму, а моря не зажгла. Вялое, сухое произведение». («Дневник», 15 июля 1858 г.).

То же самое — и в оценке одной знаменитой скульптуры: «…Прошли в Летний сад. Монумент Крылова, прославленный «Пчелой» и прочими газетами, ничем не лучше алеутских болванчиков. Бессовестные газетчики! Жалкий барон Клодт!» (30 апреля 1858 г.).

«И впрямь, иронизирует современный автор, кто знает теперь «жалкого барона Клодта» — даже пялясь в упор на его памятник Крылову в Летнем саду Петербурга или князю Владимиру на Владимирской горке в Киеве? Кто ведает, что «безобразным чудовищем, нарисованным на трехаршинной круглой доске», «испугавшим» Шевченко в церкви святого Георгия в Нижнем Новгороде, была копия с византийской иконы — нерукотворенного образа, находившегося в местном соборе, перенесенного из Суздаля князем Константином Васильевичем в 1351 году? Кто «в курсе», что на «японской комедии» в Кремле (прости, Господи!) служил никто иной, как митрополит Московский и Коломенский Филарет (Дроздов)?! Очень немногие образованные люди. А Шевченко знают все остальные. Потому как «пророк», «мыслытель» и вообще «батько нации». Ну, а какой «батько», таковы и «дети» — чему ж тут, в сущности, удивляться?». Не стоит изумляться и тому, что в первую очередь Шевченко сегодня — кумир рагулей. Всей той западэнской деревенщины, которая и сегодня называет русскую культуру «шматом гнилого сала»…

Бычье упрямство, а говоря по-христиански, дух противления, конечно, нашёл своё выражение и в поэтическом творчестве «кобзаря». Почитайте о царе Давиде. Обличая его и не оглядываясь на Библию, Шевченко явно борется с «царизмом» вообще.

Все благоденствует, ей-ей!Святую библию читает,Святой чернец им поучает,Как царь какой-то пас свиней,Потом отнял жену у друга,Его убил — и по заслугамПопал на небо. Нам видней,Кого — куда.

Финал библейской истории таков: «И послал Господь Нафана к Давиду… Нафан поставил перед Давидом зеркало, и тот увидел в нем себя. И сказал Давид Нафану: «Согрешил я пред Богом».

У укрианского пророка всё не так:А потім цар перед народомЗаплакав трохи, одуривПсалмом старого Анафана…I, зное веселий, знову п ’яний,Коло рабині заходивсь.

А Господа Давид также «одурив»? Но этот вопрос кобзарю даже в голову не приходил. Да, раскаяние Давида не понятно автору потому, что сам-то он никогда ни в чём перед Господом не каялся. И, похоже, всерьёз недоумевал:

I не знаю,За що мене Господь карає?.. А все за того п ’ятака,Що вкрав маленький у дяка,Отак Господь мене карає.

В украденном пятаке, оказывается, всё дело. О кощунствах, блуде и пьянстве — ни слова.

В «Третьей книге Царств» читаем: «Когда царь Давид состарился, вошел в преклонные лета, то покрывали его одеждами, но не мог он согреться»…

«И сказали ему слуги его: пусть поищут для господина нашего царя молодую девицу, чтоб она предстояла царю, и ходила, и лежала с ним, — и будет тепло господину нашему царю».

«И искали красивой девицы во всех пределах Израильских, и нашли Ависагу Сунамитянку, и привели ее к царю. Девица была очень красива, и ходила она за царем, и прислуживала ему; но царь не познал ее».

Тарас Григорьевич, явно представляя на месте царя себя самого, написал: