Укриана. Фантом на русском поле

«Дружески весело встретил Новый год в семействе Н.А. Брылкина. Как ни весело встретили мы Новый год, а, придя домой, мне скучно сделалось. Поскучавши немного, отправился я в очаровательное семейство мадам Гильде, но скука и там меня нашла. Из храма Приапа пошел я к заутрени; еще хуже— дьячки с похмелья так раздирательно пели, что я заткнул уши и вышел вон из церкви. Придя домой, я нечаянно взялся за библию, раскрыл, и мне попался лоскуток бумаги, на котором Олейников записал басню со слов Михайла Семеновича. Эта находка так меня обрадовала, что я сейчас же принялся ее переписывать. Вот она:

На улице и длинной, и широкойИ на большом дворе стоит богатый дом.И со двора разносится далекоЗловоние кругом.А виноват хозяин в том.«Хозяин наш прекрасный, но упрямый, —Мне дворник говорит, —Раскапывать велит помойную он яму,А чистить не велит».Зачем раскапывать заглохшее дерьмо?И не казнить воров, не предавать их сраму?Не лучше ль облегчить народное ярмоДа вычистить велеть помойную-то яму.

«Кобзарь», конечно, любил такие намёки на Россию. О том, что помойная яма это образ его собственной души, он, конечно, не думал.

«Тарасиада»

Страстишка Шевченко, приникшая и в поэзию и в рисунок, закономерно переплеталась с кощунстовом. Судя по всему, Тарас Григорьевич находился под впечатлением от «Гаврилиады»[77]

«Атеизм Тараса Григорьевича был замечен ещё в России, где на него составили однажды протокол по поводу богохульных речей. Максимович сам рассказывал Костомарову, что под Каневым Шевченко держал речь в шинке про Божью Матерь, называя ее «покрыткой» и отрицая непорочное зачатие. Поэма его «Мария», написанная, видимо, под впечатлением… «Гаврилиады», вполне подтверждает наличие у него таких взглядов. Особенно возмутила… сцена с Архангелом Гавриилом, когда он «у ярочку догнав Марию…». [62, с.226, 227].

Для Шевченко Воскресение Христово — это «византийско-староверское торжество»: «свету мало, звону много… Как будто коробил его колокольный звон!

Впрочем, почитайте сами. Вот впечатления от пасхального богослужения 1858 года: «… В 11 часов я отправился в Кремль. Если бы я ничего не слыхал прежде об этом византийско-староверском торжестве, то, может быть, оно бы на меня и произвело какое-нибудь впечатление, теперь же ровно никакого. Свету мало, звону много, крестный ход, точно вяземский пряник, движется в толпе. Отсутствие малейшей гармонии и ни тени изящного. И до которых пор продлится эта японская комедия?

В 3 часа возвратился домой и до 9 часов утра спал сном праведника»(!). На другой день — у М.С. Щепкина: «Христос воскрес! В семействе Михайла Семеновича торжественного обряда и урочного часа для розговен не установлено. Кому когда угодно. Республика. Хуже, анархия! Еще хуже, кощунство! Отвергнуть веками освященный обычай обжираться и опиваться с восходом солнца. Это просто поругание святыни!».

Отсутствие малейшего благоговения видится едва ли не в каждом высказывании, связанным с верой. В «Дневнике» за 1857 год (а личный дневник Шевченко вел на русском языке) читаем: «Из бедной скрипки вылетают стоны поруганной крепостной души и сливаются в один протяжный, мрачный, глубокий стон миллионов крепостных душ. Скоро ли долетят эти пронзительные вопли до твоего свинцового уха, наш праведный, неумолимый, неублажи-мый Боже?». (Вот как о Всемилостивом — «неублажимый»!).

Рассуждая о славе, Шевченко пишет о тех, кого она «приветила»:

Ти привіталаНерона лютого, Сарданапала,Ірода, Каїна, Христа, Сократа,О непотребная! Кесаря-катаІ грека доброго ти полюбилаОднаковісінько!.. бо заплатили.

Каково! Спаситель помещен в одном ряду с Сократом, Нероном, Сарданапалом, Иродом и Каином. Как будто слово «слава» вообще приложимо к Нему.

Воспоминания о том, как святой Николай Угодник заушил еретика Ария, у Шевченко тоже своеобразные. «О, святые, великие, верховные апостолы, если бы вы знали, как мы запачкали, как изуродовали провозглашенную вами простую, прекрасную светлую истину. Вы предрекали лжеучителей, и ваше пророчество сбылось. Во имя святое, во имя ваше так называемые учители вселенские подрались, как пьяные мужики на Никейском вселенском соборе».

В стихотворении «Цари» автор оболгал и пророка Давида, и равноапостольного князя Владимира. По поводу обоих шевченковская «резолюция» примерно такова— «повбивав би»:

Бодай кати їх постинали,Отих царів, катів людських.