Утраченный звук. Забытое искусство радиоповествования

Если бесчисленные слушатели приняли развлекательную передачу в прямом эфире за настоящие новости, то лишь потому, что Уэллс, умело использовавший появлявшиеся радиокоды для стирания границы между фактом и вымыслом, изобретательно встраивал выдуманную историю в документальные рамки. Во многих отношениях нашумевшая передача Уэллса стала модернистским прорывом, чья ключевая критическая стратегия — представление в жанре verite — не только стала размывающей границы жанра пародией на освещение самой радиостанцией Мюнхенского кризиса несколькими месяцами ранее, но и проблематизировала назначение радио в критический момент его ранней истории.

Мюнхенский кризис стал значительным событием в истории радио, спровоцировав появление новостей, передаваемых по радио. После аншлюса в марте 1938 года дипломатическая конфронтация с Гитлером стала первой мировой проблемой, которая транслировалась по радио: освещался каждый тревожный момент семимесячной передряги. Сам кризис стал крупным медийным событием, отмеченным высокой степенью драматизма: страхом, напряжением и словесной баталией, за которой с растущим беспокойством следили слушатели по всему миру. «Радио завладело нашими ушами», — писал медиакритик Джеймс Рорти в газете Nation, и в той мере, в какой оно способно передавать «звук истории», оно и дальше будет безраздельно владеть нашим вниманием[226]. Неутомимый критик коммерческих интересов радиовещания, левый либерал Рорти стал его «оводом», хотя теперь слушал его с обновленным любопытством[227]. Если, с точки зрения Рорти, радио достигло совершеннолетия, то указывало на это изобретение оперативной передачи новостей. Именно во время Мюнхенского кризиса Си-би-эс и Эн-би-си изобрели формат новостной передачи, основанной на непрерывном освещении событий и вечернем обзоре — практиках, которые все больше опирались на экстренные выпуски новостей («Мы прерываем эту передачу…»). Экстренный выпуск новостей быстро стал новейшей формой отсрочки на радио.

Благодаря радио американцы были полностью осведомлены о кризисе[228]. Для освещения этих событий радиосети отправили в Европу целую стаю иностранных корреспондентов. Если раньше трансатлантические передачи были редкостью, то теперь новости из европейских радиобюро поступали круглосуточно. Расширенные новости включали в себя комментарии и оперативные сводки. К концу месяца Си-би-эс и Эн-би-си, в частности, подготовили более семидесяти трех часов коротковолновых передач из разных городов, и широкое использование этих передач позволило транслировать не исторические пародии в стиле «Марша времени», а настоящие голоса главных действующих лиц мюнхенской драмы. К моменту окончания кризиса американцы уже слышали непосредственно Гитлера, Муссолини и Чемберлена, а также слушали Нюрнбергское обращение Гитлера[229], как и речь Чемберлена «Мир для нашего поколения». Как писал Эрик Барноув, это было величайшее шоу, которое когда-либо звучало на американском радио[230].

Джеймс Рорти говорил от имени многих, когда превозносил способность радио погружать слушателей в далекие события:

В течение последних тридцати дней радио использовалось в попытках как развязать войну, так и заключить мир, спасти западную цивилизацию и подтолкнуть ее к пропасти. Вопрос жизни или смерти миллионов мужчин, женщин и детей зависел или казался зависящим от словесного оборота или от интонации голоса, в то время как по всей планете эти миллионы слушали в ужасе и муках[231].

Для Рорти изолированный американский радиослушатель внезапно был переосмыслен в образе истории, и эта история приняла форму кризиса. В течение восемнадцати дней в сентябре американские радиослушатели с тревогой следили за тем, как через Атлантику передавались сообщения очевидцев об агрессивных действиях Гитлера и отчаянной дипломатии Чемберлена. «Не будет лишним сказать, что будущее цивилизации, — заключил Рорти, — в значительной степени будет определяться тем, кто и как управляет радио». Американцы слышали Европу и никогда этого не забудут.

Само радио, как говорил в том же году комментатор Си-би-эс Г. Ф. Кальтенборн, стало одной из самых громких историй Мюнхенского кризиса[232]. С точки зрения таких либералов, как Рорти и Кальтенборн, радио пробудило Америку от изоляционистского сна. Рядовые граждане в коллективной позиции слушателя переоткрыли для себя чувство национальной общности и причастности к беспокойному миру в целом. Громко бил «племенной барабан», как Маршалл Маклюэн вскоре назовет радио[233].