Утраченный звук. Забытое искусство радиоповествования

Карл Филлипс: Боже милостивый, из мрака появилось нечто извивающееся, как серая змея. А вот еще и еще. Они мне напоминают щупальца. А дальше я вижу тело этого создания. Оно размером с медведя и блестит, как мокрая кожа. Но лицо! Оно… оно неописуемо. Я с трудом заставляю себя смотреть на него. Глаза черные и мерцают, как змеиные. Рот U-образный, с нечетко очерченных губ, которые колышутся и пульсируют, капает слюна. Чудовище, или как его еще назвать, движется с трудом. Оно кажется придавленным к Земле… силой тяготения или чем-то еще. Оно встает. Толпа отшатывается назад. Они уже достаточно насмотрелись. Ощущение в высшей степени необычное. Я не могу найти слов… Я передвигаюсь и тащу за собой провода микрофона. Я вынужден прервать это описание, пока не займу новую позицию. Прошу вас не отходить от приемников, я вернусь в эфир через минуту.

(Переход на фортепьянную музыку.)

Мгновением позже Филлипс погибает от марсианского луча смерти, а захватчики пускают в ход свое смертоносное оружие, уничтожая все на своем пути. Мы слышим испуганный комментарий Филлипса к этому ужасающему событию, а затем — ничего. Полная тишина. Передача была прервана. Уэллс сделал шестисекундную паузу, которая, казалось, длилась целую вечность. Многие назвали эту паузу самым страшным моментом в постановке. К этому моменту, всего через шестнадцать минут после начала трансляции, «Война миров» уже убедила многих слушателей в том, что конец близок.

Убедительно изображая Герба Моррисона, Ридик почти в совершенстве передал комментарии легендарного репортера. Ошеломленный непостижимым для него событием, Карл Филлипс потерял всякий авторский контроль. Его повествование распалось, разрушенное чем-то, чему не было места в этом мире. Смерть Филлипса и последовавшая за ней мертвая тишина в эфире ознаменовали крах той роли, к которой американские слушатели привыкли, — роли надежного комментатора. Заставив Филлипса замолчать, Уэллс вызвал катастрофу репрезентации — катастрофу, которая, возможно, так же страшна, как и все остальное в этой передаче вплоть до марсиан. Есть свидетельства, что слушатели попались на крючок именно в этот момент. И кто бы мог их винить. Марсиане не были реальной угрозой — угрозой была перспектива ненадежности радио. Марс был лишь отвлекающим маневром[244].

Этот дестабилизирующий эффект получает продолжение в конце передачи в момент, который должен стать моментом успокоения. В своем заключительном слове Уэллс обращается к слушателям в роли ведущего, сообщая, что только что переданный апокалиптический сценарий был тщательно продуманной шуткой на Хэллоуин:

Дамы и господа, говорит Орсон Уэллс, вышедший из роли, чтобы заверить вас, что «Война миров» не имеет другого смысла, кроме как служить вам праздничным подарком. Это равносильно тому, как если вас разыгрывает приятель, который, завернувшись в простыню, с диким криком выскакивает из-за куста. Поскольку нам не удастся вымазать все окна наших слушателей мылом или снять все калитки с заборов, «Меркюри тиэтр» нашел свой вариант розыгрыша. Мы на ваших глазах уничтожили мир и полностью разрушили «Коламбия бродкастинг систем». Я надеюсь, вы успокоитесь, узнав, что мы это сделали понарошку и что и мир, и Си-би-эс невредимы.

Заявление Уэллса об отказе от ответственности, казалось бы, превращает трансляцию в детскую шалость, мистификацию, в которую не стоит верить, но прежде, чем мы успеваем утешиться его словами, он опровергает собственные слова, напоминая, что «мы на ваших глазах […] полностью разрушили» нью-йоркские студии Си-би-эс, и оставляя возможность, что вторжение могло быть не совсем вымышленным. Играя роль ненадежного рассказчика, Уэллс в своей ремарке с расчетливой двусмысленностью обращается к отношениям между миром сюжета и внесюжетным миром слушателя, предпочитая размыть границу между тем, что могло бы быть, и тем, что есть. Таким образом, обещание завершить передачу, озвученное в привычном заключительном слове радиоведущего, было скомпрометировано оговоркой Уэллса. Тот же прием Уэллс использовал и в «Дракуле», заверив слушателей, что вампиры — не более чем плод воображения, а затем без предупреждения включив звук воющего волка и вновь заговорив низким голосом самого графа: «Дамы и господа, волки существуют, как существуют и вампиры!» Сюжетный мир без предупреждения переходит в дикторскую рамку, акустическую область, предположительно находящуюся за пределами сюжетного пространства. Шутка Уэллса как в «Дракуле», так и в «Войне миров» — всего лишь гэг, но кроме того — серьезное исследование границ радиовыразительности[245].