Утраченный звук. Забытое искусство радиоповествования

Акустическая бдительность репортажей Марроу — вот что отличало его проект от передач комментаторов, тех привязанных к студии редакторов, что вещали издалека. Лишь немногие из его репортажей имели притупленный слух. Даже когда он не мог уловить живой звук с помощью микрофона, Марроу вербализовал то, что слышал: ракеты V-1, сообщал Марроу в 1943 году, «проносятся над городом, словно пара недовольных стиральных машин, бороздящих воздух»; Берлин был «своего рода оркестрованным адом — ужасной симфонией света и пламени»; бомбардировщики, вылетающие этой ночью, звучали как «гигантская фабрика в небе»; танки на дорогах «звучат как огромная колбасная машина, перемалывающая листы гофрированного железа»[313]. Звуковые образы Марроу редко бывают объективными; напротив, специфичные и отчетливо метафоричные, они изображают мир в беспорядке (стиральные машины не должны проноситься по небу). Слушателей могли удивлять метафоры Марроу, но такие причудливые фантазии были жизненно важны для его радиоэссе и делали автора образцовым слушателем, обладающим таким же острым слухом, как Родерик Ашер у По.

Слушание может быть субъективным действием, но Марроу хочет превратить его в публичное событие, как если бы он сам был микрофоном. Звук для Марроу был способом истории вписать себя в воображение мужчин и женщин. Звуки этой войны — по словам Марроу, «грохот пулеметов», «рев истребителей», «вопли сирен», «далекий треск бомб» и бесконечный «шум сигналов скорой помощи» — никогда прежде не становились достоянием гражданского населения. Они были чем-то беспрецедентным, бросающим вызов привычным кодам. «Может быть, дети, которые сейчас растут, — писал Марроу, — в будущих войнах смогут ассоциировать звук бомб, гул моторов и грохот пулеметов над головой с человеческими трагедиями и бедствиями»[314]. Но до тех пор Марроу придется искать собственный смысл в этом моменте.

Личная вовлеченность Марроу в лондонский военный ландшафт (warscape) была уникальной для радио, а его размышления от первого лица о бомбардировках Лондона ознаменовали приход эссе в радиовещание. Марроу видел в эссеистическом голосе — личном и исследовательском — более аутентичное решение проблем, возникающих при освещении Странной войны, чем голос комментатора, отстраненный и авторитетный. Передачи Марроу были наиболее эссеистичны в своих поисках звука, особенно когда сам Марроу рылся в лондонских развалинах в поисках показательной звуковой цитаты[315]. В таких сценах усилия Марроу по выявлению значимости момента зависели от его навыков звукорежиссуры, его способности обеспечить красноречивый акустический крупный план. Марроу показал, что даже без микрофона эффект близости является мощным инструментом в радиовещании, поскольку (как, похоже, считал Марроу) близость к источнику звука равносильна близости к истокам смысла.

Неожиданным образом интерес Марроу к эффекту близости определил и опыт прослушивания на родине. Поскольку непредсказуемость коротковолновых радиопередач из Европы возлагала на аудиторию бремя слушания, это означало, что люди должны были наклоняться к радиоприемникам ближе, чем обычно. Им буквально приходилось подносить ухо к радио[316].

Глава 5. Кричащая женщина

По описанию Овидия, Эхо была лесной нимфой, любившей звук собственного голоса. А точнее, она была болтушкой. По словам Софокла, она была «девушкой, у которой рот не закрывается»[317]. Согласно Овидию, тогда у Эхо еще было тело, а не только голос, в который она превратится позднее, после злополучной встречи с Нарциссом — нежным юношей, сторонившимся всех потенциальных любовников. «Ничего не могло быть хуже, / чем влюбиться / в Нарцисса, — пишет поэтесса Элисон Фанк, — разве что завести с ним детей»[318]. В переводе с греческого Эхо (kh) означает «звук».

Подобно Шахерезаде, которая отвлекала царя-женоненавистника от жестокости по отношению к женщинам, развлекая его ночь за ночью занимательными историями, Эхо использовала аналогичные навыки, чтобы отвлечь Юнону, царицу богов, пока Юпитер забавлялся с другими нимфами. (По иронии судьбы, в популярных адаптациях «Тысячи и одной ночи» Шахерезада часто отсутствует, по сути, замалчивается — или превращается в эхо.) Когда Юнона раскрыла эту хитрость, она наказала болтливую Эхо, лишив ее голоса и оставив ей лишь отзвук способности говорить. Все, что могла делать проклятая Эхо, — это повторять чужие звуки. Как сказала Юнона:

Ты лишаешься права пользоваться языком, которым ты меня обманула, за исключением той единственной цели, которую ты так любишь, — отвечать. За тобой останется последнее слово, но у тебя не будет права говорить первой[319].