Утраченный звук. Забытое искусство радиоповествования

Возможно, Маклюэн относился к Нарциссу с предубеждением, но печальная история Эхо сослужила хорошую службу современной теории, особенно в качестве метафоры проблемы говорящей женщины[328]. Жестокая судьба Эхо, как предположила Адриана Кавареро, — это история о девокализации и развоплощении женщин под влиянием патриархата и символического порядка[329]. Наследие Эхо прослеживается во всей истории кино и радиовещания, особенно в тех случаях, когда голоса женщин были под строгим запретом. В так называемые золотые годы радио большинство ролей в эфире принадлежали мужчинам. Дороти Томпсон была всенародно признанным комментатором, но она была скорее исключением из правила. Мэри Марвин Брекинридж, работавшая у Эдварда Р. Марроу иностранным корреспондентом, во время войны вела репортажи из Европы для Си-би-эс; но у нее был глубокий голос, она представлялась вторым именем, и она была богатой. Сети придерживались привычного гендерного неравенства, но предубеждения против женского голоса были сильны и среди радиослушателей. В отличие от мужского голоса, который считался «хорошо модулированным», женский голос считался «раздражающим» и «монотонным». Он был полон «индивидуальности» и «энтузиазма», жаловались слушатели, а значит, не подходил для «сохранения необходимой сдержанности и объективности», которых требовали более серьезные цели радио. Женщинам, по сути, было запрещено выступать в эфире в неисполнительских ролях[330].

Короткая радиокарьера Бетти Уэйсон, иностранного корреспондента Си-би-эс, — яркий тому пример. Хотя Уэйсон и не входила в ближайшее окружение Марроу, она работала на него в годы войны в Европе, и многие считали ее хорошим автором и способным репортером. Она умела своевременно сообщать о событиях и узнавать, где они происходят. В одном из своих первых репортажей из Стокгольма в апреле 1940 года Уэйсон выступила с сообщением о женщинах-шпионах в Норвегии. Ее репортаж сразу вызвал нарекания у Си-би-эс в Нью-Йорке, но не из-за его содержания, а из-за того, что Си-би-эс была недовольна звучанием голоса Уэйсон. Он был недостаточно решительным. Уэйсон объясняла: «Мне позвонили и сказали, что мой голос не подходит, что он слишком молод и женственен для военных новостей и что публика против него возражает»[331]. Уэйсон не была ребенком. В свои двадцать восемь она была, безусловно, старше двадцатиоднолетнего Рассела Хилла, чьи передачи в Берлине не вызывали никаких возражений.

Вещательная компания велела Уэйсон найти себе на замену мужчину, запретив ей выступать самостоятельно. Прибыв в Афины как раз во время итальянского вторжения в Грецию, Уэйсон проигнорировала запрет на свой голос и вышла в эфир с экстренными новостями, но ее снова отчитали представители Си-би-эс в Нью-Йорке, предложив найти мужчину, который бы говорил за нее. Ей нужна была кукла чревовещателя[332]. Бетти Уэйсон побывала на передовой и даже выжила, чтобы рассказать об этом. Она спасалась от пограничников, переправлялась на попутках через горные перевалы, пряталась в лесах и пережила воздушные налеты. Но, к страху Бетти, аудитория на родине слышала лишь ее «хрупкий и женственный» голос. Бетти говорила: «Это было обидно, потому что другие люди цитировали меня». Женскому голосу не место на радио[333]. В каком-то смысле потеря Уэйсон голоса мало чем отличалась от проклятия Эхо. Уэйсон тоже была своего рода болтушкой. Она отказывалась молчать и жаждала последнего слова — по крайней мере дважды высказывалась без разрешения, — пока боссы радиокомпании не запретили ей говорить[334].

Точка крика