Уцелевшая. Она не пала духом, когда война забрала всё

Ирена слушала и просила Шурку рассказывать эту сказку снова и снова. И были другие… про козленка, ворон, дубы. Ирена слушала и слушала и всегда хотела еще и еще. Так проходили часы до вечера, когда они кутали маленького Ицхака и выходили во двор подышать свежим воздухом.

Они немного гуляли, срывали свежие листья, вдыхали сладкий воздух и возвращались в свое укрытие. Иногда они находили банку варенья или буханку хлеба у двери хижины, а иногда обнаруживали там кувшин молока, который Шурка подогревала и давала Ицхаку, который уже начинал улыбаться.

– Сколько еще, Авраам? – спрашивала Шурка мужа, когда он время от времени ненадолго приезжал ночью.

– Еще несколько дней. Терпение. По крайней мере, вы в безопасном месте.

– Безопасное место? Но евреев прятать запрещено, даже Людмила, жена Парица, не знает, что мы здесь. Он хороший человек и многое для нас делает. Но что будет, если выяснится, что он дает евреям убежище в своем доме?

– Он знает, что делает. У него важные связи, и никто его не тронет. Вам придется подождать. Еще несколько недель, и немного потеплеет, и мы сможем двинуться дальше.

Однажды Шурка посмотрела на Ицхака. Он был слаб и почти не плакал. Его глаза были печальны. Он был ребенком, который с рождения знал, что мир не самое безопасное место для жизни.

«Ложись, мой маленький, ложись и отдохни, – тихо пела ему Шурка, – Не плачь горько, / Мать сидит рядом с тобой, / Защищая тебя от зла. / Шакал воет снаружи, ветер дует… Ложись, мой малыш…» Она качала ребенка, теплые слезы омывали ее лицо, и она думала, что, может быть, у нее закончились силы. Может быть, она не сможет защитить своего ребенка от зла в мире. Может быть, все эти слова были просто ложью, призванной скрыть правду.

Но она продолжала. Рассказывать сказки и истории. Петь своим детям и успокаивать их своим приятным голосом. Она пела им о цветущих цикламенах и возвращающихся весной аистах. Ицхак уснул у нее на коленях. Он, как и его сестра, уже научился довольствоваться скудными порциями еды.

Шурка даже умудрялась придумывать игры, чтобы как-то скоротать время. Они считали стебли соломы, которые находили в углах хижины, и раскладывали их по кучкам, Шурка учила Ирену сложению и вычитанию. Они продавали друг другу камни, которые находили во дворе, и занимались арифметикой. Ирена уже умела считать до тысячи. Иногда Шурка рассказывала дочери о библейских Аврааме и Саре и другие истории из книги Бытия.

Время шло медленно – слишком медленно. В глубине души она волновалась. Холод пронизывал их до костей, и они все время ждали. Чего? Того, что в любой момент к ним могут ворваться и расстрелять их всех.

– Нам нужно переехать отсюда, – снова сказала Шурка мужу. – Посмотри на нашего малыша Ицхака. Он такой слабый и маленький. Нам нужно показать его врачу. Я беспокоюсь, что он нездоров.

Авраам скрывал от жены, что ситуация в гетто с каждым днем становилась хуже. Оно все еще было открыто, но там скопились тысячи евреев, живя в тяжелых условиях, и врачи были бессильны что-либо сделать. Болезни вспыхнули по всему городу, и не было никаких лекарств.

– Сколько еще ждать? Нам нужен врач, – умоляла Шурка. – Я хочу быть со своими родителями, братьями и сестрами, здесь нам тяжело.

И Авраам пообещал ей, что скоро, всего через неделю, самое позднее через две, ситуация улучшится. Придет весна, и она наконец воссоединится со своей семьей. В такую погоду невозможно было никуда пойти с ребенком; все еще падал снег, а лошадей и повозок не было. Немцы забрали все.

– Мне тяжело здесь одной, – шептала Шурка, смахивая слезу и горестно вздыхая.

Авраам хорошо это понимал. Но он чувствовал, что время еще не пришло.

– Все очень скучают по вам, – обнял он свою маленькую семью. – Скоро, совсем скоро мы все будем вместе.

Когда наступил апрель и небо время от времени стало проясняться, а солнце – выглядывать, Авраам привез жену и двух своих детей в сторону Острува-Любельского. Они ехали всю ночь и прибыли ранним утром.

Шурка хорошо помнила этот город еще с тех времен, когда училась там шитью и жила в доме своих тети и дяди. Она вспомнил милую торговую улицу, бульвар, полный деревьев, и большую синагогу с красивой менорой. Но это было уже не то прекрасное место, которое она знала и любила; Острув казался преждевременно состарившимся городом, чья красота до срока увяла.

13

Евреи селились в городе Острув-Любельски со второй половины XVIII века. К концу этого столетия в городе уже существовала независимая еврейская община, и среди первых известных раввинов оттуда был раввин Шимшон Зелиг Бар Йосеф, автор «Цейтот Хен», а также раввин Элиакум-Гец.

В середине ХХ века в городе была построена каменная синагога.

В период между двумя мировыми войнами большинство евреев сохранили свои традиционные занятия и зарабатывали на жизнь в основном торговлей, а также местной швейной и хлебопекарной промышленностью. Они жили хорошо и сохраняли добрые отношения со своими христианскими соседями.