Уцелевшая. Она не пала духом, когда война забрала всё

В1920-х годах в городе были созданы местные отделения сионистских движений, в том числе: Хе-Халуц[7], Ха-Шомер ха-цаир[8] и Бейтар[9]. У Агудат Исраэль[10] и Бунда[11] тоже были местные отделения, а также работало несколько библиотек с книгами на иврите.

До начала Второй мировой войны в городе проживало около полутора тысяч евреев, что составляло около трети его населения.

Город был оккупирован немцами в первую неделю войны. 17 сентября 1939 года их место заняли солдаты Красной Армии, но к концу месяца они были вынуждены отступить в соответствии с пактом Молотова-Риббентропа, и немцы вернулись в город. Многие молодые евреи, предвидя, что будет происходить, вместе с советскими солдатами ушли на восток.

С первых дней прихода немцев евреи города были лишены всех прав, их бизнес конфисковали и их заставили платить немцам бесконечные штрафы. Евреям города было запрещено вступать в контакт с неевреями, они были обязаны носить на рукаве идентификационную повязку, им также было запрещалось ходить по тротуарам или находиться вне дома после шести часов вечера. Наказанием за нарушение правил была смерть.

К концу 1939 года в городе был создан юденрат[12], а местные евреи были позже перемещены в гетто. После изгнания евреев из окрестных деревень к маю 1940 года еврейское население города выросло до 3300 человек. В 1941 году в гетто были привезены еще тысячи евреев из близлежащих городов и деревень, а также из Чехословакии.

Из-за перенаселенности, плохих санитарных условий и голода в гетто вспыхнули эпидемии. В октябре 1942 года СС и немецкая полиция вместе с украинской полицией окружили гетто. Евреям было приказано собраться на рыночной площади под усиленной охраной. В это время в их домах производился обыск, и всех, кого находили, особенно больных и стариков, расстреливали на месте. С площади евреев отвезли на железнодорожный вокзал города и в вагонах для скота отправили в лагеря смерти Собибор и Белжец.

Незадолго до этой Акции, несколько еврейских семей и молодых людей бежали из гетто в леса, где большинство из них вступили в партизанские отряды. Весной 1943 года организовалась группа еврейских партизан под командованием Ехиэля Гриншпена, уроженца Острува, которая в основном действовала в Парчевских лесах.

Только когда они подъехали к городу, Шурка спросила мужа, где они будут жить. Она вспомнила дом своих тети и дяди и надеялась, что они поедут туда.

– Теперь евреям разрешено жить только в гетто.

– Но ты сказал, что оно перенаселено.

– Да, именно поэтому нескольким семьям приходится ютиться в одной маленькой квартирке – иногда по шесть-семь человек в одной комнате. Помни, моя любовь, – Авраам обнял ее, – для нас важно жить достойно даже в этих суровых условиях. Мы не откажемся от наших ценностей, привычек и самоуважения, потому что мы люди.

– Мама говорила мне, что я должна чистить зубы каждое утро, даже когда мы были в хижине, – сказала Ирена.

– Очень хорошо.

– И Алинка тоже.

Около гетто Авраам остановился.

– Желтая нашивка: не забывайте, что мы должны носить ее здесь.

В их маленькой отдаленной деревне, где проживало всего несколько евреев, было легко обойти указ. Но здесь, в гетто, по приказу гестапо, они не могли игнорировать требование носить желтую звезду, идентифицирующую их как евреев.

– Мне обидно, – сказала Шурка, ища нашивку среди своих вещей, – что они метят нас, как коров.

– Это неважно. Важно то, что в душе ты человек.

– А если я не…

– Что с тобой? – Авраам помог ей надеть нашивку на руку. – На эту чушь не надо обижаться.

– Но Авраам…

– Выше голову, Шурка, гордись. Все должны знать, кто мы, – гордые евреи. – Маленькая Ирена посмотрела на ленту, которую отец крепко завязал вокруг рукава ее пальто, и не произнесла ни слова. Дети понимают, что некоторые вещи лучше не подвергать сомне – нию.

У входа в гетто, окруженного забором из колючей проволоки, Авраам предъявил свой желтый значок и разрешение на работу польским охранникам, которые пропустили их. Когда они проходили, один из охранников схватил куклу, которую Ирена крепко держала в руках, и двое его друзей расхохотались.

– Мама… он забрал мою… Алинку… Отдай ее… Она моя! – закричала она и попыталась отобрать куклу. Охранник поднял ружье и направил на нее. Авраам и Шурка замерли на месте.

Ирена молчала. Она стояла перед поляком и протягивала к нему руки, как бы прося вернуть ей куклу.

– Это красивая кукла, – засмеялся охранник, – кукла-принцесса. Разве не стыдно, что она должна жить с грязными евреями?

Авраам попытался оттащить Ирену, но она стояла перед поляком как вкопанная, протягивая руки, а из глаз ее текли горячие слезы. К ним подошел немецкий офицер и вырвал куклу из рук охранника.

– Это моя кукла, – упрямо настаивала Ирена и не двигалась с места.

– Ты храбрая девочка, – сказал он ей и тут же добавил: – Грязная еврейка.

Он бросил куклу на землю. Ирена наклонилась, чтобы поднять свою Алинку, а Авраам затаил дыхание. Поляк мог бы очень легко нажать на курок.