В Одессу на майские. Некурортный роман

От этих слов Ирину бросило в жар, и она, сдержавшись, чтобы не нагрубить полицейскому, уехала домой. Забылась сном только под утро. Из этой непрочной дремоты её вернул в реальность телефонный звонок.

— Это я, Пётр. Всё нормально. Как ты?

— Где ты?.. — закричала в трубку Ира, потом, стараясь сдержать слезы, подступившие к горлу, она замолчала.

— Не плачь, я в общаге.

Голос в трубке звучал глухо и невнятно. Это настораживало и не давало полностью ощутить радость от того, что он нашёлся.

— Пека, что с тобой? Я сейчас приеду.

— Не надо, не приезжай, потом встретимся, — ответил ей всё тот же глухой голос. — Я звоню потому, что Глеб сказал, что ты волновалась. До встречи.

Услыхав в трубке короткие гудки, Ира поняла: надо ехать, что-то не так. Она не помнила, как добралась до общежития, где жил Пётр, как прорывалась через стойку охраны, кричала, что надо спасать человека, как ворчала ей вслед вахтёрша:

— Все вы тут спасительницы, отбоя нет.

Ира была здесь однажды. Петя пригласил отметить Восьмое марта. Посидели славно, но когда Ира обнаружила, что комната вдруг опустела, и они остались с Петькой одни, она, усилием воли остановив непривычное кружение в голове от выпитого вина и сославшись на то, что надо на минутку выйти, выскользнула за дверь, прихватив вещи. На следующий день он даже не зашёл к ней на перемене, а позвонил только под вечер, спросив:

— Что, испугалась? А зря, я же не маньяк.

Сейчас она каким-то шестым чувством нашла его неприметную дверь на четвёртом этаже в длинном тусклом коридоре. Постучала и тут же вошла. Пётр лежал на кровати, вытянувшись во весь свой немалый рост. Глеб доедал яичницу, сидя за столом, заваленным грязной посудой, хлебом и книжками.

— Хорошо, что пришла. Петька в неадеквате. Лежит, молчит. Может быть, ты его разговоришь, а я пошёл на лекцию. Гришка — наш третий жилец, дома, в Череповце, — зачем-то добавил он, уже держась за ручку двери.

Ира подошла к кровати и первое, что увидела, устремлённый мимо неё в потолок странный взгляд друга. Особенно поразили его глаза, пустые и безучастные, один из которых, полуприкрытый веком, был заметно меньше другого, что, как успела заметить Ира, свидетельствовало о том, что друг в плохом настроении.

— Петя, что с тобой? Ты болен? — присела к нему на кровать Ира и положила свою ладонь на его руку. — Ты не выспался?

— Не надо меня расспрашивать, — ответил парень, высвобождаясь. — Не надо было приходить. Я не хочу, чтобы ты меня видела таким.

— Я хочу тебя видеть любым — больным и здоровым, грустным и весёлым, — понимаешь, любым! — заговорила Ира. Её слова лились легко и сами складывались во фразы. — Я чуть не умерла вчера, когда не могла найти тебя. Потом обзвонила все ментовки и нашла. Поехала туда, но меня к тебе не пустили и вынудили уйти.

— Спасибо тебе, конечно, но пойми, после того, что они сделали со мной, я не должен быть рядом с тобой. Я недостоин тебя, я не смогу тебя защитить, я просто ничтожество.

— Что они сделали? — упавшим голосом спросила Ира.

Перед глазами всплыли страшные картины, которыми развлекало телевидение, о зверствах уголовников над теми, кто первый раз попал в тюрьму. Это было страшно, гадко и совершенно невыносимо. В такие моменты она закрывала глаза, чтобы спрятаться, не видеть этих кадров, чтобы потом не мучиться отвратительными видениями. Неужели такое произошло с её другом?

— Нет, меня не насиловали, — успокоил её Пётр. — Понимаешь, меня унизили. Меня, которого никто и никогда не унижал, сейчас унизили. Если бы ты слышала, как со мной разговаривал следак! Создавалось впечатление, что перед ним сидит отмороженный гопник, которого поймали за злостное хулиганство. Он не называл меня ни по фамилии, ни по имени, а только всякими мерзкими словами: урод, пидор, гнида и прочее — вспоминать неохота. Это в фильмах они все такие правильные, а на деле просто фашисты. Где их только таких берут? Как рождается на свет такая категория людей, которым доставляет удовольствие унижать других? После этого допроса я понял, что я никто, просто жалкая тварь, которую можно ни за что ни про что посадить, обругать, растоптать, бросить в тюрьму. И никто, понимаешь, никто, за меня не заступится. Правильно мне отец говорил, что в наше время лучше не попадать в полицию ни в качестве свидетеля, ни, тем более, в качестве обвиняемого. Он считает, что в нашей стране нет правды, а есть только деньги. Если их нет, ты никто! Я слушал его и думал: «Ну вот, опять пошла ностальгия по Союзу». Однако ведь был в Союзе и ГУЛаг (я, представь себе, прочёл Солженицына, нам его задавали как внеклассное чтение), но я был уверен, что всё это было в том далёком сталинском прошлом, а теперь в нашей демократической стране такого не может быть по определению. Оказывается, всё есть, просто не в такой степени. По-прежнему любой человек, даже невиновный, может быть арестован, задержан, упрятан и по-прежнему там, за тюремными стенами он никто, просто жалкая дрожащая тварь!

— Я не поняла, за что тебя задержали, мы же ничего не сделали? — тихо спросила Ира. — Митинг же был разрешён.