В поисках истинной России. Провинция в современном националистическом дискурсе

Российскую деревню вблизи Кирилл впервые увидел в школе, в седьмом классе. Он был под Малоярославцем с приятелем в гостях у его бабушки. И Кириллу в деревне даже понравилось. Все друг друга знают, маленькие чистые дома в кружевах резьбы, акации огорожены заборчиками, чтобы козы не объели. Там мужики катали пацанов в открытом кузове грузовика. Женщины, даже немолодые, ездили в магазин на велосипедах «без рамы». Утром пели петухи. На грядках росла клубника. Еще играли в «картошку» и в «московский зонтик» – задирали девчонкам подолы. Купались в речке под названием Лужа.

Калитино было похожим, но совсем не таким. Его словно бы кто-то проклял. Кирилл шагал по мягкой улице к перекрестку с колодцем. Над заборами свешивались ветви деревьев с вялой листвой. Тускло светлели шиферные крыши с темными заплатами. В окнах метались голубые отсветы телевизоров. Высокие деревянные столбы торчали, словно воткнутые с размаха, как копья в жертву, без всякой телеграфной романтики. Обочины давно заросли косматой травой, и Кирилл шел по дороге. Вокруг было темно, дымно и жарко. Кирилл любил летние ночи, но, оказывается, он любил южную тьму – яркую и глубокую. А здешняя темнота была душная, глухая, опасная. Она не просматривалась насквозь, и потому вся деревня казалась декорацией [Иванов 2013: 47].

Деревня Калитино – ив самом деле декорация, фон, на котором безудержно разыгрываются чужие фантазии и фобии. Кирилл держится настороженно и бесконечно анализирует источник своих страхов: «Значит, дело не в объективной гибели деревни Калитино. Дело в деградации. Что такое деградация? Катастрофическое упрощение» [Иванов 2013:61]. Простота, обычно ассоциируемая с позитивным понятием «простая жизнь», становится здесь синонимом деградации и инаковости. Как отмечает Наталья Иванова, «это отнюдь не та простота, которой умиленно восхищались русские интеллигенты от славянофилов до писателей-деревенщиков XX века» [Иванова 2013: 93]. Культурная парадигма, формирующая представление Кирилла о селе и его жителях, сильно отличается от всего того, что побуждало многочисленных столичных интеллектуалов искать в русской деревне мистические истоки русского национального духа. Тем не менее она основана на той же предпосылке инаковости, фундаментальных различий между образованной элитой и «народом»; она просто меняет положительные значения на отрицательные, и благоговение превращается в страх. «Кирилл понял, что он боится этой деревни, как умный дрессированный сеттер, живущий в особняке лорда, боится гадюки из придорожной лужи. А все привидения – лишь овеществление его страха» [Иванов 2013:61].

Участники интернет-форума, который для Кирилла является гораздо более привычной формой социальной организации, чем Калитино, предлагают новые разъяснения и советы о том, как поддерживать дистанцию между Москвой и жителями деревни:

Missiа: Гибель русской деревни – это Белов, Распутин, Астафьев.

Disкоbо 1: Согласен абсолютно.

Valeryl98 5: Я о том же, господа. Русской деревни как мира больше нет. То, что существует, деградировало. И мой опыт говорит, что культура этих остаточных сообществ – не культура сельских общин, а культура племен. Их надо изучать не по Проппу, а по Леви-Строссу [Иванов 2013:235].