В поисках истинной России. Провинция в современном националистическом дискурсе

Таким образом, «деревню» следует рассматривать как нечто чуждое остальной части страны – как экзотическое племенное сообщество, почти не тронутое цивилизацией и управляемое своими собственными дикими законами. Тут же рассматривается антропологический (леви-строссовский) подход к мифологии:

Давно же известно, что лучшие романы ужасов сделаны из массовых фобий. Европа боялась наследия своего Средневековья, и родился готический роман с Дракулой. Америка мегаполисов боится маленьких городков, где черт знает что происходит, и Стивен Кинг становится королем. Русская провинция боится осатаневшей Москвы, и в бреду провинциалов рождается вампирская Москва «Дозоров»[74] [Иванов 2013:61].

Эта ремарка о культурной мифологии, порождающей страх и воображаемых монстров, в равной степени относится к обоим романам Иванова. Гигантский разрыв между Москвой и остальной страной, бесконечно анализируемый и мифологизируемый постсоветскими политиками и интеллектуалами, – причина смертельного страха москвича Кирилла перед «неизведанным» за пределами столицы. «Комьюнити» же изображает «безумную Москву», то есть оборотную сторону этого мифа. По словам одного из рецензентов, «если “Псоглавцы” эксплуатировали глубинные страхи столичных штучек перед провинцией, то нынешняя, вторая книга дилогии целиком и подчеркнуто “московская”. Хтоническое зло здесь вылезает из самого центра “сердца Родины моей”» [Нестеров 2012].

Главный герой Глеб Тяженко, провинциал, попавший в Москву, настроен против столицы точно так же, как Кирилл – против деревни. Москва Глеба, город иностранных брендов, натужного веселья и безудержного потребительства, – такой же культурный конструкт, как и деревня Калитино. Вместо монстров с песьими головами в Москве свирепствует эпидемия, зародившаяся в виртуальном мире интернет-сообщества и вырвавшаяся в физический мир. Эта прозрачная метафора выставляет Москву «пиром во время чумы» и подчеркивает тему размытых границ – между реальным и виртуальным, подлинным и искусственно смоделированным.

Глеб перебирается в Москву из небольшого северного городка Апатиты не просто в поисках лучшей работы и заработка – он делает философский и экзистенциальный выбор. Он сознательно интегрируется в потребительское общество и наслаждается его искусственностью:

В России – две лужицы на месте Москвы и Питера, несколько звездочек областных городов, каемка черноморского берега и поясок Транссиба. Все. А вокруг – огромные пространства без огней, как без людей.

Эти освещенные зоны – единственно пригодные для жизни. Здесь тебя не будут обливать мрачными истинами, которые и так давным-давно известны. Здесь тебе не испортят настроение. Здесь общество потребления. Из этих зон изгоняется реальный мир. От него и так всюду невпротык, нужно же хоть где-то перевести дыхание [Иванов 2012: 59].

Поверхностный глянец московской жизни нравится Глебу тем, что дает передышку от проблем реального мира, каким он считает провинцию. Поэтому довольно странно, что та самая искусственность, которая в первую очередь и привлекла Глеба, по мере развития романа становится источником его раздражения на Москву:

…Я через жопу вывернулся, в лепешку разбился – все ради того, чтобы жить здесь. Я, бля, победил! Я здесь! – Глеб приспустил стекло окошка и выбросил окурок. – Здесь – всё лучшее: я согласен с этим, иначе и не рвался бы сюда!

Я потребляю это самое лучшее! Но бля-а-а… Я не хочу, чтобы лучшее было таким! [Иванов 2012: 79].

Сюжет романа вращается не вокруг борьбы с чумой, а вокруг борьбы Глеба с собственной болезнью, с его одержимостью городом, от которого он ожидал слишком многого: