Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

Художник Нестеров оказался тем близким человеком, которому по возвращении из Дармштадта Елизавета Федоровна могла поплакаться в жилетку. Ему она доверила свои неприятные впечатления от поездки в Германию, а в письмах ничего подобного не писала. К примеру, из письма к государю: «Надеюсь, в милом старом доме нашего детства ты был так же счастлив, как я; я боялась ехать – семь лет миновало, а с ними столько всего, но, слава Богу, я провела там тихие, мирные дни. Теперь, когда Онор стала женой Эрни, атмосфера напомнила мне старые времена, когда наши родители были живы и все было – гармония, взаимная любовь, понимание и взаимопомощь».

В одной из бесед с Нестеровым она заговорила о кайзере Вильгельме и с усмешкой сообщила ему, что Вилли считает идеалом правителя Александра III, в то время как сам государь Александр Александрович терпеть не мог этого выскочку, в котором все показное, ненастоящее, любой поступок обращен был лишь на то, чтобы пустить пыль в глаза. Да уж, пройдет меньше четырех лет, и этот выскочка Вилли такую пыль всем в глаза пустит, что мало не покажется!

Вот еще небольшой отрывок из воспоминаний Нестерова: «Немногим были известны жизнь и труды настоятельницы. О том знали обительские сестры, знал кое-кто из приближенных. Русское общество знало мало и смутно. Между тем жизнь великой княгини проходила в непрерывных заботах, в подвигах милосердия. Умное сердце ее было полно планов, она не любила откладывать их в дальний ящик… Обительские сестры посещали больных, нянчились с детьми без матерей, всячески обслуживали беднейшее население Москвы. Работа в обительской больнице (бесплатной), в амбулатории для женщин и детей кипела. Сама великая княгиня была опытной сестрой. Она всюду вкладывала в дело свою большую душу. Вот что нам рассказала наша прислуга: ее дочь тяжело заболела, была помещена в обительскую больницу. Великая княгиня имела обыкновение приходить в палаты по ночам, с особым вниманием следила за тяжелобольными. Подойдет, послушает пульс, поцелует, перекрестит такую больную, пройдет дальше. Не раз дочка нашей прислуги испытала на себе нежную заботливость настоятельницы, с большим волнением вспоминала о виденном в обители, о самой милосердной из ее сестер…»

К тому же 1910 году относится и необыкновенная фотосессия, давшая нам целый ряд дивных фотографий Елизаветы Московской в ее новом облачении. В отношении своих собственных изображений она всегда высказывалась скептически. Нестеров вспоминал: «Ни одним из написанных с нее портретов не была она довольна. Большой Каульбаховский был слишком официален, тот, что написал с нее когда-то гремевший в Европе Каролюс-Дюран – нарядный, в меховой ротонде, с бриллиантовой диадемой на голове, с жемчугами на шее, – был особенно неприятен великой княгине. И, говоря о нем, она с горечью сказала: „Может быть, я была очень дурная и грешная, но такой, как написал меня Каролюс-Дюран, я никогда не была“». Но думается, эта серия фотопортретов, сделанных в 1910 году, ей пришлась по душе.

Жизнь Эллы продолжала убегать от того страшного дня, когда тишину Кремля разорвал роковой взрыв. Вот уж и шестое Рождество она встречала без своего милого Сержа. А в шестую годовщину его гибели после заупокойной литургии она возложила на гроб супруга большой белый крест из ландышей.

И снова – дела московские. Она продолжала следить за строительством Музея изящных искусств имени Александра III, устраивать благотворительные лотереи, вести собрания Елисаветинского благотворительного общества и Императорского Православного Палестинского общества, на одном из которых выступила с инициативой строительства русского храма Святителя Николая и дома для паломников в итальянском городе Бари.

В апреле 1911 года Елизавета Федоровна писала государю о том, что владыка Антоний Волынский пригласил ее в Овруч на освящение нового монастыря: «Я знаю все в подробностях, так как его строил Щусев, мой архитектор». Но в том же году она едва напрочь не разругалась с Алексеем Викторовичем. Вот как этот случай описывает Нестеров: «О себе великая княгиня была самого скромного мнения. Она говорила, что роль свою в жизни, свои силы знает, их не преувеличивает, на крупное не претендует. Говорила, что „ум ее не создан для больших дел, но у нее есть сердце, и его она может и хочет отдать людям и отдать без остатка“… И действительно, имея большое, умное сердце, она была в жизни больше Марией, чем Марфой.