Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

В конце мая мать-настоятельница присутствовала при перенесении мощей святой Евфросинии из Киева в Полоцк. По возвращении решала дела с Нестеровым по поводу росписей. В построенном храме плохо сохли стены, и Михаил Васильевич предложил сделать две боковые картины на медных досках. «Первого июня медные доски были готовы, – писал в своих воспоминаниях художник, – и в присутствии великой княгини и моем был отслужен о. Митрофаном молебен. Великая княгиня после него пожелала мне счастливого начинания и тут же сообщила свое намерение на другой день посетить мою мастерскую для осмотра привезенных из Киева образов иконостаса… К полудню о предстоящем посещении, через нашего швейцара, знала вся Донская. Улицу вымели начисто. Постовой городовой натянул нитяные перчатки, озабоченно обозревая свой участок. По улице прошел сам пристав… Великая княгиня была со старшей сестрой обители – Гордеевой. Войдя в комнаты, она заметила с обычной простотой и искренним порывом: „Как у Вас уютно!“ В комнатах было много цветов, хороших этюдов моих друзей. Среди них великая княгиня встретила немало знакомых, любимых ею имен. Перешли в мастерскую. Там на мольбертах стояли все образа иконостаса, из них особенное внимание и одобрение вызвали Христос и Богоматерь. Христа написал я по старому образцу „Ярое Око“, Богоматерь в типе так называемого „Умиления“. Образцом для „Марфы и Марии“ послужил редкий образ „Святых Жен“, указанный мне покойным Никодимом Павловичем Кондаковым. На образах этого иконостаса я хотел испытать себя как стилизатора, и увидел, что при желании тот или иной стиль я мог бы усвоить, довести до значительной степени художественного совершенства. Но не это меня тогда занимало в храмовой живописи: я продолжал мечтать испытать религиозное воодушевление не в готовых, давно созданных образцах, стилях, формах, где все было закончено, найдено, где нечего было добавить, не нарушая иконописных канонов… Я понимал, что, вступая на путь старой церковной иконографии, я должен был забыть все пройденное, пережитое за долгую личную жизнь – школу, навыки, мои субъективные переживания, все это я должен был оставить вне церковных стен. Этого сделать тогда я не мог и не хотел, и все более и более приходил к убеждению, что стены храмов мне не подвластны из-за свойственного мне, быть может, пантеистического религиозного ощущения. Я делал проверки моих наблюдений на стенах храмов, более того, в образах иконостасов, и решение мое отказаться от храмовой живописи медленно созревало… Написанные тогда образа заказчице понравились, я услышал немало ценных, тонких замечаний. Пересмотрев все образа вторично, после двухчасового визита, великая княгиня, поблагодарив меня и ласково простившись, уехала, оставив во мне радостное чувство, вызванное, быть может, той гармонией нравственной красоты, внешнего обаяния и трогательной женственности, коими в такой полной мере обладала великая княгиня Елизавета Федоровна».

В июне Елизавета Федоровна с несколькими крестовыми сестрами ездила с паломничеством в Уфимскую епархию, побывала и в краях, населенных язычниками-марийцами, и те радушно ее встречали, просили передать привет царю-батюшке, дарили расшитые полотенца. Ее тронуло, что в пантеоне их языческих богов есть и Николай Чудотворец, иконам которого они поклоняются в своих священных рощах. А сами марийцы восприняли ее появление у них как добрый знак – «Княгинюшка к нам теперь гулял, а потом к нам царь гулят».

В июле Елизавета Федоровна посещала казанские святые места. В августе – псковские. По приезде ознакомилась с готовыми образами, написанными Нестеровым. «С огромным увлечением принялся я за работу, – вспоминал Михаил Васильевич. – Композиция картины „Христос у Марфы и Марии“ меня не удовлетворяла, но я надеялся выиграть в красках, вложить в картину живое лирическое чувство… Работа у меня шла быстро, видевший ее Щусев был доволен. На другой день по возвращении великой княгини из Пскова я пригласил ее в церковь и не без волнения ждал, что-то мне скажут. Картина понравилась, а так как я знал, что великая княгиня никогда не говорит того, чего не чувствует, что слово ее правдиво, искренне и нелицемерно, то похвалам был рад».

Нестеров продолжал расписывать Покровский храм. Иногда настоятельница заходила посмотреть на его работу, но всякий раз посылала кого-нибудь спросить, можно ли ей зайти. «Речь великой княгини была живая, горячая, нередко с юмором, – вспоминал Михаил Васильевич. – У нее были любимые словечки, одно из них – „мало-помалу“ – я слышал часто. Говорила великая княгиня с английским акцентом и почти свободно. Из некоторых разговоров было видно, что она не жаловала немцев, особенно времен Вильгельма II… Беседы с великой княгиней оставляли во мне впечатление большой душевной чистоты, терпимости. Нередко она была в каком-то радостном, светлом настроении. Когда она шутила, глаза ее искрились, обычно бледное лицо ее покрывалось легким румянцем».