Великая княгиня Елизавета Федоровна. И земная, и небесная

Главная храмовая картина Нестерова называлась «Путь ко Христу» – весенний пейзаж, озеро, распахнувшиеся дали с лесами в отдалении, недавно прошел дождь, люди на переднем плане движутся к ожидающему их Спасителю, раненому воину и детям идти помогают крестовые сестры. Но с этой картиной случилась беда. В один из дней, когда шел завершающий этап, художник как обычно поднялся на леса и обомлел. То, что он увидел, повергло его в шок. По всему полотну выступили нарывы. Нестеров с опаской дотронулся до одного, и тут же вместо нарыва появился жирный масляный слизняк черного цвета. Дотронулся до другого нарыва, и тоже слизняк. Что произошло? Ответ пришел из накопленного опыта. Скорее всего, масло, купленное для грунтовки, оказалось испорченным. А это означало, что нужно счистить картину, перегрунтовать стену и вновь расписать место над аркой. Но как сказать об этом великой княгине? Она пришла радостная, увидев картину, обрушила на художника поток благодарности и восхищения, и тут он огорошил ее сообщением, что картину придется соскоблить. Она очень огорчилась, предлагала оставить, наивно надеясь, что брак сам собой исчезнет, но Нестеров не поддался искушению и в итоге соскоблил картину и переписал ее на огромной медной доске.

В помощники к Нестерову настоятельница прислала открытого ею юного художника Павла Дмитриевича Корина, и тот живо подключился к работе, Михаил Васильевич остался им чрезвычайно доволен.

В сентябре в обители состоялось открытие бесплатной женской воскресной школы для прислуги и поденных работниц на 70 человек по четырем группам – неграмотных, полуграмотных, малограмотных и грамотных.

19 сентября в гостях у Елизаветы Московской в сопровождении Джунковского побывал премьер-министр Столыпин. Он произвел на мать-настоятельницу хорошее впечатление человека, способного отвлечь императора от, по ее мнению, пагубного влияния Распутина.

Вскоре, 30 сентября, во время всенощной епископ Трифон посвятил в крестовые сестры еще десять насельниц. Той же осенью Елизавету Федоровну избрали почетным членом Московской духовной академии, тем самым признав ее значение в православной жизни столицы древнего благочиния; в помощь отцу Митрофану в обитель в качестве второго священника был назначен отец Евгений Синадский; при обители открылась аптека для бедноты с низкими ценами; в епархиальном доме состоялось годичное собрание Московского отдела Императорского Православного Палестинского общества.

И еще одно очень важное событие произошло осенью 1910 года. Элла Гессенская в последний раз побывала в краях своего детства и юности, после чего дала себе обещание никогда больше туда не ездить. Не поехать в Дармштадт она в том октябре не могла – необходимо было присутствовать на торжественном открытии усыпальницы ее родителей. Поначалу все было хорошо, приехавшие с удивлением поглядывали на облачение Эллы, в таком образе большинство из них ее еще не видели. И, главное, не хотели видеть. За ее спиной они строили друг другу кислые мины, но до поры она этого не замечала. Спрашивали у императрицы Александры, также приехавшей в Дармштадт: «Ваша сестра что, стала монахиней?» И та пыталась как-то объяснить, что не вполне, растолковать, что такое обитель милосердия как учреждение, поскольку в немецком «Wohnsitz der Barmherzigkeit», так же, как в английском, «adobe of mercy» используется лишь в качестве сравнения, фигуры речи, например: у них не дом, а настоящая обитель милосердия. Но многие так и не поняли, расценили наряд Эллы как некую странную прихоть. Настоящая буря разразилась для Елизаветы Московской, когда по окончании торжественных мероприятий она решила побеседовать с немецкими учеными, профессорами, которых давно знала и которые когда-то любили бывать в гостях у ее родителей. И, как пишет в своих воспоминаниях Нестеров, «она, полная надежд услышать от них проповедь высоких идей, идеалов, может быть, то, чего не могла найти в суровой, холодной и все же любимой России, – услышала от них, этих мудрых старцев, – услышала и ушам своим не поверила: – не призыв к миру, к человечности, а иное, ей чуждое. Эти люди, шестидесятых годов, в ее отсутствие, далеко ушли от того, во что верили в годы своей молодости, а ее юности. Вера их была иной. Сейчас они были ярые проповедники милитаризма, завоевательной системы во что бы то ни стало. Они не понимали друг друга и русской великой княгине были не нужны, непонятны, нелюбезны. Встреча эта была из самых тяжелых. Она вынесла горькое разочарование о своей немецкой родине. Прекрасное былое исчезло навсегда. Оно ушло с появлением Железного Канцлера, с победоносной Германией, с шумным царствованием Вильгельма II. Бедная великая княгиня дала себе обещание никогда не возвращаться в старый свой дом; вернулась в Россию, в свою обитель, и пыталась осуществить как-то потребность своей деятельной души».