Великая княгиня Владимирская Мария. Загадка погребения в Княгинином монастыре

Но если в предгорьях местные жители были практически уничтожены монголами, то в неприступных горных ущельях, наоборот, наблюдалась концентрация уцелевшего населения, бежавшего от захватчиков. Итогом этих изменений явились высокая плотность населения в этих районах и малоземелье горцев. Все это привело к острому демографическому кризису, вызванному невозможностью прокормить избыточное население в условиях высокогорья. Долго это продолжаться не могло, и, как только непосредственная военная угроза миновала, горцы начали продвижение на предгорные равнины. Так, во второй половине XIII в. произошло переселение кабардинцев на бывшие аланские земли Центрального Предкавказья. В XIV–XV вв. абазины переселились с Черноморского побережья на Северный Кавказ. Подобные миграции привели к чрезвычайной дробности здешнего населения, когда оно делилось на множество локальных групп, в литературе XIX в. обычно именуемых «племенами». Судьбы их были различными. Некоторые из них в результате войн, эпидемий, междоусобиц меняли территорию расселения и теряли политическое значение, другие – небольшие группы, зависимые от более крупных соседей, ассимилировались последними, третьи, наоборот, численно вырастали и расширяли область обитания. При этом зачастую бывало, что в процессе ассимиляции более мелкие группы принимали названия более крупных, или же имена от прежних названий вновь занимаемых ими местностей. Именно последнее наблюдаем в случае с черкасами-зихами[323].

Однако Шварн, живший в XII в., не имел никакого отношения к этническим переменам более позднего времени. Определение «зихский князь» применительно к нему означало «князь Тмутараканский», ибо эту же титулатуру использовали и византийские императоры.

Определенный ответ на вопрос об этническом происхождении Шварна может дать анализ его имени. Мы уже цитировали свидетельство Никоновской летописи: «Того же лета половци воеваша Русь, и убиша дву богатырей, Андрея Жирославича и брата его Шварня, за Переславлемъ; сестричичя же ихъ, такоже Шварня нарицаемого, плениша, и много множество христианъ пленивше отъидоша во своа»[324].

На его основе А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский пытались построить генеалогию Марии следующим образом: с одной стороны, существует русский богатырь Андрей Жирославич, у которого имеется брат Шварн, очевидно, также носящий отчество Жирославич. С другой стороны, здесь же появляется его племянник (сын его сестры), носящий также имя Шварн, который, по их мнению, был отцом Марии[325]. Правда, согласиться с последним нельзя. Общее правило генеалогии гласит, что на столетие приходится время деятельности трех поколений, т. е. на одно поколение в среднем приходится примерно 30 лет. Согласно летописям, Шварн действует на протяжении 20 лет – с 1146 по 1167 г. Мария упоминается с 1174 по 1206 г. При этом в 1176 г. (т. е. через 30 лет после начала деятельности Шварна) она была матерью, по крайней мере, двоих детей, о чем говорит уже приводившееся свидетельство Лаврентьевской летописи о присяге владимирцев ее мужу: «Целоваша крестъ ко Всеволоду князю брату Михалкову и на детехъ его»[326]. Вместить в эту схему еще одного Шварна, как предлагают А.Ф. Литвина и Ф.Б. Успенский, невозможно.

Другой довод, выдвинутый исследователями, более серьезен: Мария Шварновна оказывается внучкой носителя бесспорно славянского имени Жирослав. Значит ли это, что она имеет славянские корни? Отнюдь. Имя Жирослав было довольно популярно среди древнерусской знати. В летописях домонгольского периода с этим именем упоминаются новгородский и туровский посадники, киевские тысяцкий и воевода, волынский боярин[327]. Но есть и исключение. Под 1149 г. Лаврентьевская летопись, рассказывая об одной из княжеских усобиц, сообщает о внезапном ночном переполохе, в результате которого пришлось «половцемъ всемъ бежати назадъ съ своимъ воеводою Жирославомъ»[328]. Н.М. Карамзин, комментируя данное известие, писал: «Каким образом воевода половецкий мог называться Жирославом… Сии варвары, чувствуя тогда превосходство россиян в гражданском образовании, заимствовали от них и самые имена»[329]. Подобная практика заимствования имен соседей – явление, свойственное не только обитателям южнорусских степей, но и других контактных зон. Несколько ранее, уже на другом конце Европы, сложилась аналогичная ситуация, когда англосаксы давали своим детям скандинавские имена в подражание датчанам и норвежцам, захватившим значительные части современной Англии.