Великая русская революция, 1905–1921

Статьи Бабеля для газеты 1-й Конной армии «Красный кавалерист» отличаются пристрастностью и недвусмысленностью. Он подписывал свои материалы «К.Лютов» согласно имени, значившемуся в удостоверении личности (Кирилл Васильевич Л ютов), которое выдали ему для этой командировки одесские власти. Возможно, он хотел скрыть свое еврейское происхождение. Но в то же время не исключено, что такой выбор имени служил символическим жестом, и Бабель, подписываясь фамилией «Лютов», хотел создать себе образ жестокого, безжалостного и даже свирепого – одним словом, лютого – человека, представлявшего собой практически полную противоположность тому, каким, насколько нам известно, был Бабель, но в то же время такого, каким он порой пытался стать. Впоследствии, обратив полученный опыт в рассказы из цикла «Конармия», Бабель дал персонажу, от лица которого ведется повествование, ту же фамилию – Лютов. Разумеется, из этого не следует, что какой-либо из этих «Лютовых» непосредственно и незамысловато выражал в себе опыт Бабеля и его точку зрения. Скорее, оба этих Лютова напоминают нам о взаимодействии фактов, интерпретаций и воображения, недвусмысленно присутствующем и в журналистике, и в литературе – более того, если на то пошло, и в опыте как таковом.

Статьи для «Красного кавалериста» – типичные образчики пропаганды, полные гиперболизированного гнева и решимости, четко обозначающие и противопоставляющие друг другу добро и зло. Красные герои предстают в них несгибаемыми бойцами, готовыми отдать жизнь за «дело угнетенных». Польская армия изображается как дикая сила, защищающая интересы одних лишь «панов»; она, несомненно, понимает, что обречена, и это делает ее скопищем злобных монстров, совершающих самые гнусные жестокости, обращенные не в последнюю очередь против евреев, которые для поляков – «скотина безответная», не стоящая даже выстрела: «режь, насилуй, истязай» – вот что представляется им более подходящей программой, которая выливается в чудовищные жестокости, сопровождаемые «шуточками на счет коммунизма и жидовских комиссаров». Поляки – не более чем «бешеные псы», заслуживающие смерти и уничтожения: «Добейте их, бойцы Конармии! Заколотите крепче приподнявшиеся крышки их смердящих могил!»[588].

Подобной моральной и политической однозначности лишен дневник Бабеля – дневник писателя, содержащий многочисленные пометки о вещах, которые следует запомнить с тем, чтобы впоследствии описать их[589]. По сравнению с позднейшей прозой Бабеля его дневниковые записи написаны не столь изысканным языком и более непосредственны в своей субъективности. Но мы встречаем в них те же самые темы – революцию, насилие, прошлое и будущее, а также соответствующий исторический опыт, получаемый евреями, – и те же самые неоднозначные суждения. Вместе с конницей Буденного Бабель проник в самое ядро восточноевропейского еврейского пограничья. Его встреча с этим миром породила у него много размышлений и чувств – не в последнюю очередь связанных с его собственной идентичностью как еврея и как человека, с готовностью участвующего в революции. Как правило, Бабеля настораживает собственная принадлежность к еврейству, не в последнюю очередь из-за своих спутников по походу – буйных кавалеристов-казаков. Перед лицом совершаемых ими жестокостей и насилия «я молчу, потому что я русский» (24.07). Отсталость евреев и их слабость отталкивали его. Но в то же время он признавал, что испытывает чувство сродства с ними – возможно, именно потому, что еврейский мир в его глазах – «умирание и полный декаданс» (3.06). «Здания синагог, старинная архитектура», впервые увиденные им в Житомире (старинном городе на северо-западе Украины с крупными польской и еврейской общинами, в 1905 г., а затем в 1919 и 1920 гг. ставшем ареной крупных погромов), заставляют его отметить: «Как все это берет меня за душу». И хотя местные евреи предстают перед ним жалкими и немощными людьми, для него это «мое родное», и когда «они думают, что я русский… у меня душа раскрывается» (3–5 июня). В еврейских «гетто», среди руин, ему встречаются «длинные, молчаливые, длиннобородые» евреи, так непохожие на одесских, но он все равно чувствует в них своих – «они меня понимают» (21.07). Бабель постоянно покидал общество красных казаков, о которых ему надлежало писать в газету, и проводил время с местными евреями: смотрителем синагоги, интеллигентом, полумертвым от голода, цадиком (почитаемым благочестивым человеком). Вечерний субботний молебен в хасидской синагоге в западно-украинском городе Дубно, несмотря на то что там «скопились самые отвратительные на вид евреи» города, вызывает у Бабеля замечание: «Тихий вечер в синагоге действует на меня всегда неотразимо» (23.07).