Великий притворщик. Миссия под прикрытием, которая изменила наше представление о безумии

– Нет, медитация.

Продолжаем дальше.

Я заметила странную закономерность – я отрицательно отвечала на все эти вопросы, но вопреки себе обнаружила, что хочу угодить доктору. Я не хотела разочаровывать его своей нормальностью.

– В прошлом месяце, начиная с двадцатого марта, было ли время, когда вы чувствовали себя подавленной или расстроенной большую часть дня почти каждый день?

Это было странно. Я только что сказала ему, что у меня было хорошее настроение благодаря приложению для медитации Headspace. Он же шел по списку.

– За последний месяц, начиная с двадцатого марта, вы потеряли интерес или удовольствие к вещам, которые вам обычно нравятся?

Теперь это было похоже на допрос в зале суда. Именно так я это и представляла. Будто он пытался поймать меня на лжи.

Он продолжал задавать те же самые вопросы, но расширил их до всей моей жизни. Наример, во время болезни я чувствовала себя подавленной, но ответ «да» его не устраивал. Он хотел точно знать, как долго мне было не по себе, как будто у эмоций есть четкие границы.

– Неделя, и все?

– Ну, я не знаю. Может быть, месяц. Сложно сказать.

– У вас была депрессия в больнице?

– У меня были сильные когнитивные нарушения. Говорили, что да, но я этого не помню.

– Что насчет мании? – продолжал он. – Как долго она длилась?

– Опять же, это было настолько смешано с депрессией, что трудно сказать.

Я отчаянно пыталась собрать что-то конкретное из того, что не было конкретным. Эмоции – это не математические формулы, представленные как x + y = психиатрический диагноз.

– Просто уточню. Февраль 2009 года, в течение трех недель у вас почти каждый день была депрессия. Верно?

– Абсолютно.

Он сосредоточился на первых двух неделях депрессии, а я подыгрывала; как будто я или, что уж там, кто-то еще мог бы точно ответить на такие подробные вопросы о столь иррациональном и пугающем времени.

– Как долго длилась эта мания в общей сложности, полторы недели?

– Сложно сказать…

– Как вы себя чувствовали эти полторы недели? Увереннее в себе, чем обычно?

– Иногда да. Но я то была самой лучшей, а через секунду уже самой худшей.

– Но значительное время у вас явно было такое чувство.

– Конечно.

Это было поразительно. Все должно было быть таким конкретным.

Следующие вопросы:

– Сон? Концентрация? Думали о сексе больше, чем обычно? Расхаживали по комнате? Покупали дорогие вещи, которые не могли себе позволить?

А потом мой любимый:

– Вы принимали какие-нибудь рискованные или импульсивные деловые решения?

И это после того, как я сказала, что тогда зарабатывала тридцать восемь тысяч долларов в год. Я рассмеялась:

– Ох уж эти рискованные деловые вложения!

– А теперь я спрошу вас о некоторых необычных переживаниях: – Он прочитал следующий вопрос: – В то время вам не казалось, что люди говорят о вас?

– Да. Медсестры говорили обо мне. Я могла читать их мысли.

– У вас бывало ощущение, что некоторые программы по радио или телевидению транслировали специально для вас?

– Да, – ответила я. – У меня было целое наваждение насчет телевизора и моего отца.

– А кто-то старался изо всех сил вам насолить, сделать больно?

Мое дакание продолжалось.

– Вы когда-нибудь чувствовали себя особенно важной? Обладали особой суперсилой?

Конечно. Я отчетливо вспомнила свою короткую встречу с божественным, когда верила, что могу состарить людей силой мысли.

– Вы когда-нибудь считали, что с вашим физическим здоровьем что-то не так, хотя врачи утверждали обратное?

Моя одержимость клопами и уверенность, что я умираю от меланомы.

– Вы когда-нибудь подозревали своего парня в измене?

Когда я рылась в его вещах в поисках несуществующих доказательств воображаемой интрижки.

Были и специфические вопросы о людях, внедряющих в мою голову мысли о пористости человеческих взаимодействий и безответной любви, но все они меня не касались. Наконец доктор Ферст закрыл книгу.

– Если бы я не знал ответ (то есть аутоиммунный энцефалит), я бы поставил другой диагноз – шизофреноформное расстройство.

Шизофреноформное расстройство – это проявление признаков шизофрении в течение менее чем шести месяцев – минимального срока, необходимого для диагностирования шизофрении. Хотя этот минимальный отрезок времени и был создан в соответствии с критериями Фейгнера, предшествовавших DSM-III, я подозреваю, что он был включен в DSM, по крайней мере частично, благодаря исследованию Розенхана. Если бы понадобилось предоставить симптомы за последние шесть месяцев, псевдопациенты, якобы начавшие слышать голоса совсем недавно, по крайней мере, были бы отфильтрованы через менее точный диагноз.

Пятьсот пятьдесят баксов за неверный диагноз.

Я не могла в это поверить.

Когда я сказала, что психиатры в больнице предлагали два диагноза: биполярное расстройство первого типа и шизоаффективное расстройство, он вновь открыл книгу.