Великий притворщик. Миссия под прикрытием, которая изменила наше представление о безумии

«Я настаиваю, – повторял доктор. – Я настаиваю. Вам нужно приехать в больницу!»

Через сорок пять минут Гарри госпитализировали в американский общественный госпиталь[78].

«У меня было чувство, будто я сдал экзамен».

Слово, которое лучше всего описывает первое впечатление Гарри об отделении, – свет. Ряд окон в дневной палате впускал каскады естественного освещения, ощутимо поднимавшие настроение во всем отделении. Рождественские украшения, венки, рукотворные орнаменты и елочные гирлянды придавали отделению праздничную, радостную атмосферу. Неужели это и есть дом ужасов, которого он боялся в детстве?

Мужчины и женщины располагались на незапертом этаже и никак не ограничивались в передвижении. Медсестра провела экскурсию (что само по себе необычно; такого не было ни с Биллом, ни с Розенханом) и объяснила, что есть подъем и отбой, а время между ними находится в распоряжении пациентов. И не было никакой униформы! Персонал носил уличную одежду, так что Гарри не раз путал их с пациентами, особенно поначалу. Возможно, различия можно было бы взять на заметку, с учетом того, что больница Гарри была психиатрическим учреждением неотложной помощи, предназначенным для оказания краткосрочной медицинской помощи с акцентом на выписку пациентов домой, в амбулаторные учреждения или, при необходимости, в государственные больницы. Она не была ни местом последней надежды, ни центром опеки и попечительства, где люди пропадали месяцы и годы. Больница хотела, чтобы пациенты поступали и выписывались, и старалась максимально облегчить им это время.

В нашей беседе Гарри мало говорил о первой ночи в больнице. Розенхан писал, что в первый раз Гарри «ел в абсолютной тишине» – что отражает тревогу его первых дней, хотя Гарри и сказал, что тишина могла быть результатом удивления от вкуса говяжьего филе. Его медицинская карта подтверждала эту нервозность: «хрустел пальцами», если верить записям Розенхана.

Как и Розенхан, первые дни Гарри провел, избегая соседей по палате. Однако, как только он начал посещать сеансы групповой терапии, он сразу же понял, что у него нет выбора – придется взаимодействовать. Большинство пациентов были примерно возраста Гарри, кто-то чуть младше, некоторые – ровесники его родителей, но не старше. Кто-то подходил под стереотип хиппи области залива 1970 года. Кто-то оказался здесь после попытки суицида: газеты тех дней часто писали о людях, которых отговорили прыгнуть с моста Золотые Ворота. Один парень, служивший в береговой охране, провел восемь месяцев на крошечном острове в Тихом океане, где у него поехала крыша, он оказался здесь с гитарой в руках. Гарри чувствовал особую любовь к этому сломленному бойцу, напоминавшему его брата. Уловив энергию этажа, он понял, что попал на дружеские посиделки: группы людей пели, плакали и смеялись – все они были частью сообщества, людей, переживших что-то неприятное.

Почти все в отделении были против войны, даже медсестры. Когда по телевизору сообщали о военных потерях, медсестра заявляла: «Я переезжаю на Северный полюс!» Это всех смешило. Почти каждого, во всяком случае. Джон, ветеран Корейской войны, сразу невзлюбивший Гарри, разглагольствовал перед всей группой о своих антивоенных взглядах, повторяя: «Всех, кто против войны, нужно расстрелять!»

Гарри это не пугало; Джон казался ворчуном, а не разглагольствующим душевнобольным, которых показывают в кино. Гарри вспомнил, что самым «сумасшедшим» в отделении был некий Рэй, который пытался покончить жизнь самоубийством. Рэй был единственным пациентом, который носил больничный халат, предназначенный для защиты от побега. Перед госпитализацией он выпрыгнул из окна четвертого этажа и выжил. Свидетельством тому были несколько переломов. Тем не менее Гарри считал его довольно разумным парнем, просто подверженным унынию.

И если Рэй грустил, то вот Гарри, напротив, был в слишком хорошем настроении. Он говорил, что в те первые дни был в положительном смысле на взводе. В нем зажегся огонь, какого не было с тех пор, как он переехал в Стэнфорд. Он без конца писал, все заполняя страницы в своем блокноте. Гарри был уверен, что выбросил записи во время безумной весенней уборки за несколько лет до того, как я связалась с ним, но нашел их за пару дней до выхода книги в печать. Гарри не помнит, получил ли Розенхан их копию. На него обратил внимание персонал больницы. Несколько человек подходили к Гарри, спрашивая насчет писанины, – интересовались, не писатель ли он.

У Гарри было достаточно психотических симптомов, чтобы врачи назначили ему ежедневный прием торазина. Беда в том, что лекарство было жидким, а не в форме таблеток. Жидкий торазин был введен в 1960-х в ответ на широко распространенную проблему пациентов, прятавших таблетки за щекой. Рекламная кампания 1960-х годов гласила: «Внимание! Психические больные – отъявленные УКЛОНИСТЫ ОТ ЛЕКАРСТВ!»