Великий притворщик. Миссия под прикрытием, которая изменила наше представление о безумии

В то время как Розенхан желал раскрыть себя как «вменяемого человека» («Я профессор Розенхан!»), Гарри хотел сознаться по совершенно другим причинам: «Я чувствовал вину, потому что они так старались помочь мне решить мои проблемы и тратили на меня время, которое можно было бы провести совсем иначе. Я чувствовал вину за то, что оказался в больнице, когда мне это было не нужно. Это были хорошие люди… Я хотел признаться в своих грехах».

Меньше чем через неделю отделение отправилось в однодневную поездку на пляж за пределами больницы. Группа разместилась в автобусе и сорок минут ехала на нем вдоль берега. Волшебный морской воздух наполнял силой. Они вышли из автобуса и направились к пляжу, наслаждаясь теплым днем раннего декабря. Шушукались ли вокруг: «Они из психушки?» Даже если и так, Гарри не замечал. Он был слишком счастлив, загорал и болтал. Это было куда веселее, чем перекладывать бумажки в университете. Теперь все это казалось таким далеким. Одна пациентка схватила его за руку и прошептала:

– Давай останемся здесь. Давай не поедем обратно.

– Честно говоря, я чувствовал себя менее деперсонализированным и более живым в больнице с пациентами, чем в аспирантуре, – говорит он.

В заметках Розенхана о госпитализации Гарри профессор нацарапал на обороте «ЕМУ ЭТО НРАВИТСЯ», словно он не мог себе такого вообразить.

Ко второй неделе пребывания в больнице Гарри превратился из застенчивого одиночки в лидера отделения. Похоже, соседи зауважали его – все просили совета, ждали одобрения. Он вдруг обрел власть и даже пару раз намекнул, что знает о психологии чуть больше, чем всем кажется; предлагал провести специальную психотерапию для своих товарищей. Розенхан истолковал это как попытку отделить себя от группы. Гарри с этим согласился, но смотрел на это более оптимистично.

– Ну конечно, я воображал себя Макмерфи, – сказал он, имея в виду героя «Пролетая над гнездом кукушки», – у меня было ощущение, что пациенты смотрят на меня снизу вверх, а это для меня много значило… Я чувствовал, что могу положительно повлиять на других пациентов и помочь им.

Кроме того, он открыто флиртовал с молодой медсестрой, которая в первые дни уговаривала его вылезти из скорлупы. «Трудно сосредоточиться на терапии, когда вы в таком наряде», – сказал он о ее мини-юбке.

Она рассмеялась, будто дело было в баре, а не в психиатрической больнице. Иногда она приглашала его в кабинет медсестер, чтобы расслабиться. Джон, ветеран войны, злившийся из-за антивоенных протестов, не был в восторге от избирательного лечения, которое получал Гарри. И однажды вечером, перебрав за пределами больницы, он наговорил лишнего. Пьяный бунтарь вызывающе махнул Гарри.

– Убирайся отсюда! – приказал Джон.

– И не подумаю, – ответил Гарри, удивленный силой своего нового голоса. Джон не пугал его. Он был грустным, больным и завистливым. Когда Гарри рассказал эту историю Розенхану, тот был в ужасе. «Разве отец не учил тебя никогда не спорить с пьяными?» Но Гарри правильно оценил ситуацию. Джон был сварливым, но не вспыльчивым. Когда Джон ушел, Гарри стал упиваться новообретенной уверенностью. Здесь он менялся – и в лучшую сторону.

Примерно через две недели Гарри решил, что ему нужен перерыв. Несмотря на то что он адаптировался, ему не хватало умственной и физической энергии. Даже посреди ночи ему приходилось делать вид, что он спит, в его голове все перемешалось. Гарри решил выбраться из отделения пораньше. Как он и ожидал, большинство пациентов поддержали его ночной пропуск. В этом отделении пациенты помогали решать, кто должен получить дневные и ночные пропуски. Это способствовало благоприятной обстановке. Единственное исключение – Джон, тот самый ветеран, заявил:

– У него больше проблем, чем у многих из нас.

Медсестры согласились и, к ужасу Гарри, отклонили просьбу о пропуске.

«Я не мог убедить их, что справлюсь. Это был мой самый сюрреалистичный опыт. Вот он я, в психиатрической лечебнице, и… я не могу убедить их, что меня можно отпустить».

Он был слишком счастлив, загорал и болтал. Это было куда веселее, чем перекладывать бумажки в университете.

Он мог в любой момент уйти из отделения и исчезнуть навсегда – замков не было, он использовал фальшивое имя, но чувствовал, что еще должен доказать этим людям, что может справиться с реальным миром. Гарри настаивал на дневном пропуске – его было проще получить. Легко добыв его и покинув больницу, он не делал ничего особенного, только съездил в стэнфордский кампус. Неизвестно, встречался ли он с Розенханом; все, что удалось вспомнить Гарри, – это ощущение того, что он пришелец, прибывший в альтернативную версию родной планеты: все вокруг знакомо, но слегка нелепо.