Велижское дело. Ритуальное убийство в одном русском городе

Ссылка также широко использовалась как вид наказания. Путь в Томск, Уфу и другие сибирские города был крайне тяжел, до места добиралось менее трех четвертей всех изгнанников; на поселении они жили в военных крепостях, постоянно недоедая и бедствуя [Kollmann 2012:248; Gentes 2008:150]. Сенатор А. Н. Хованский был убежден, что в ссылке евреи не станут более совершать подобных еретических действий, однако кнут и плеть он не считал подходящим способом наказания. Что до вопроса, действовала ли в еврейской общине секта детоубийц, заняться этим он порекомендовал Департаменту духовных дел иностранных вероисповеданий. Сенатор полагал, что если будет установлено реальное существование секты, то правительству необходимо будет создать специальные заведения, где смогут собираться все евреи, вне зависимости от различий в вере. Сенатор Хованский считал, что публичные религиозные собрания надлежит проводить только в оговоренное время, в школах или синагогах, и непременно под надзором местных городовых или пользующихся авторитетом еврейских старейшин. Помимо прочего, в таком случае у евреев не будет возможности совершать злокозненные ритуальные убийства. Если евреи будут пойманы на том, что собираются в школах или частных домах по ночам или в иное неположенное время, их, по мнению сенатора, надлежало незамедлительно отправлять в ссылку[340]

.

Сенатор В. И. Гечевич не сомневался в том, что евреи в принципе совершают ритуальные убийства, волновал его лишь один насущный вопрос: можно ли доказать факт данного преступления по закону. Он подчеркивал, что никто из ключевых свидетелей из числа евреев не сознался в преступлении, а три главных обвинительницы нарушили закон, отказавшись от христианской веры. Более того, допросы и очные ставки выявили ряд непримиримых противоречий: например, он не считает, что комиссия собрала достаточно доказательств, чтобы вынести евреям обвинительный приговор. По этим причинам Гечевич не верил в их виновность и предлагал вместо приговора поместить их под строгий надзор, особенно в ритуально значимые даты календаря, когда подозрительные действия могут дать почву для более веских обвинений[341]

.

Если Сенату не удавалось достичь согласия, уголовное дело по закону передавалось в Департамент гражданских и духовных дел Государственного совета. Совет, стоявший между царем и Сенатом, рассматривал дела, которые не регулировались существующим законом или требовали текстуальной интерпретации[342]

. В 1834 году состоялось пять заседаний (23, 25, 30 мая, 6 июня и 19 октября), на которых обсуждалось, смогла ли следственная комиссия собрать достаточно убедительных доказательств того, что в смерти мальчика повинны евреи-детоубийцы. По поручению Государственного совета с делом ознакомился адмирал граф Н. С. Мордвинов. Мордвинов, отпрыск видного дворянского рода, провел ранние годы жизни в Англии. Там он служил на гражданских и военно-морских судах, много путешествовал по Франции, Германии и Португалии. После возвращения в Россию он вращался в высших кругах петербургской аристократии. Его карьера – это череда стремительных взлетов, скандалов и интриг [Repczuk 1962: 4]. Александр I назначил Мордвинова вице-председателем Адмиралтейской коллегии, он участвовал в реорганизации Сената, неуклонно придерживался принципов экономического либерализма и истово защищал право собственности[343]

.

В июле 1821 года Александр I назначил Мордвинова на пост председателя Департамента гражданских и духовных дел – должность, которую он занимал до ухода в отставку в 1838 году. Это назначение – по сути являвшееся шагом вниз по карьерной лестнице, в расплату за затянувшиеся распри с министром финансов, – дало Мордвинову возможность высказать свои взгляды по целому ряду вопросов, связанных с законностью и правами человека. Вдохновляясь идеями классиков реформирования пенитенциарной системы Чезаре Беккариа и Джереми Бентама, Мордвинов высказывался за осторожное отношение к доказательствам и за отмену неоправданно суровых наказаний[344]. По ходу рассмотрения дел в Государственном совете он не раз ставил под сомнение доказательства, представленные тайными следственными комиссиями как безусловно истинные. Он возражал против того, чтобы держать человека под подозрением, если суд не в состоянии быстро прийти к заключению касательно его виновности. Он считал, что смысл закона – в защите невиновных, а не в наказании виновных [Repczuk 1962: 32]. Пытка как зрелище и как инструмент являются чрезмерно жестокой формой наказания. Он писал, что