Велижское дело. Ритуальное убийство в одном русском городе

Грудинский утверждал, что рукопись Рамбама спрятана в древней синагоге, в какой именно – он не помнит. Петербургские чиновники, уверившись, что иудаизм полон самых черных тайн, отдали главам губерний распоряжение обследовать все еврейские дома в поисках религиозных трактатов, которые поспособствовали бы изобличению фанатических верований и практик. Осенью 1827-го и зимой 1828 года, в разгар паники, Департамент духовных дел иностранных исповеданий отдал губернаторам распоряжение обыскать дома раввинов с целью обнаружения древних еврейских текстов, которые предписывали бы использование христианской крови для религиозных обрядов [Wodzinski 2009: 281; Khiterer 2008: 84–85]. Неясно, сколько еврейских общин подверглось обыску и сколько книг было в итоге конфисковано. Известно, однако, что тайные досье были доставлены следователям в Велиж, а для перевода избранных выдержек из книг и брошюр были призваны католические священники. Грудинский весьма тщательно перевел древний манускрипт, созданный, по его словам, великим философом. Однако очень скоро некий специалист по языкам, выкрест из Мстиславля, объявил перевод Грудинского «искаженным». После особенно пристрастного допроса Грудинский в конце концов сознался, что выдумал всю эту историю от начала и до конца[328].

К тому моменту, когда жандармы начали обыски в еврейских домах с целью обнаружения религиозных текстов, рамки расследования уже расширились дальше некуда. Хованский был уверен, что дознаватели собрали достаточно доказательств, чтобы обвинить евреев в преступлении, во многом напоминавшем другие зловещие эпизоды в длинном ряду исторических событий. 13 октября 1829 года Хованский доложил государственному советнику А. И. Чернышеву, что в его распоряжении находится целый ряд исторических и прочих документов, из которых следует, что евреи часто побуждают своих единоверцев, прикрываясь религиозным законом, скрывать правду, давать ложные показания и нарушать присягу[329]. Медицинское освидетельствование тела, подтвержденное показаниями ряда свидетелей, однозначно указывало, что речь идет не об обычном преступлении, а о том, что генерал-губернатор называл жестокими и необычайными формами надругательств. По его мнению, оставалось одно: систематизировать документы в единое досье и переслать их вместе с вещественными доказательствами в Петербург[330].

Реформы законодательства, проведенные Петром I, внесли значительные изменения в систему юридической отчетности. Важной частью бюрократического процесса стало создание аккуратного досье. Российское правительство даже выпустило формуляр, где описывалось, как надлежит собирать документацию и подписи. Создание строгого отчета играло важную роль в подготовке дел к уголовному судопроизводству. Писарям вменялось в обязанность вносить в особую тетрадь все сказанное по ходу допросов. Все письма, прошения, записки, копии и вещественные доказательства нужно было вносить в реестр и сохранять [Kollman 2012: 54–58, 186–187][331]. Законы империи требовали не только соблюдения этики и порядка, но и следования бюрократическим идеалам формы и процедуры: все административные документы должны были быть составлены, оформлены и сданы на хранение по единому шаблону [Kollmann 2012:183–191; Lincoln 1982:1-40]. В октябре 1829 года Хованский пообещал петербургскому начальству, что бумажная работа будет завершена за четыре месяца. Когда этот срок прошел, генерал-губернатор отправил несколько напоминаний в раздраженном тоне – он требовал от Шкурина, чтобы тот по мере возможности ускорил работу и довел дело до давно ожидаемого завершения[332].

Проблема состояла еще и в том, что большую часть ноября члены комиссии провели в Витебске, расследуя вновь открывшиеся обстоятельства. Усугубило ситуацию и то, что В. И. Страхов – человек, положивший столько труда на создание неопровержимого обвинительного досье на евреев, – тяжело заболел. Первые признаки нездоровья проявились у него 29 сентября 1829 года, и в течение следующего месяца чиновник по особым поручениям почти не вставал с постели. К концу октября он несколько оправился и смог вернуться к исполнению своих обязанностей, по большей части заключавшихся в приведении в порядок документации, а также в запоздалых допросах и очных ставках. Конец расследования явно был близок, и Страхов трудился на износ, чтобы закончить работу, начатую столь давно, однако вскоре недуг его вернулся. 19 февраля 1830 года Шкурин доложил генерал-губернатору, что коллежский советник не в состоянии встать с постели. 12 мая врачи заявили, что Страхов проживет лишь несколько дней, и ровно через трое суток, в 10.30 утра, он скончался – врач обозначил причину как «воспаление и нагноение мозга»[333].