Владивосток. Форпост России на Дальнем Востоке

Загруженность делами во время командировок в Германию и Польшу не оставляло мне времени для контактов с населением и наблюдений. В памяти сохранились лишь общие впечатления и отдельные эпизоды. Бросалась в глаза законопослушность, аккуратность и старательность немцев в работе. Их педантизм порой выходил за разумные рамки. Во время работ на «Ханзе» при остропке понтонов поднялось сильное волнение, и надо было все вспомогательные средства отвести в укрытие, что мы и сделали. Но на одном из понтонов на кране работал вольнонаёмный немец, а время как раз было обеденное. Пока он не доел свой обед из керамического горшочка, он не двинулся с места, хотя опасность затопления или уноса понтона в море была нешуточной. Некоторые немцы старались во всём услужить нам, доходя до заискивания, у других в глазах чувствовалась затаённая злоба. В отношениях полов среди молодёжи в Германии наблюдалось то, что в довоенной России считалось бы недопустимой распущенностью. Считалось нормальным и не встречало осуждения родителей, когда молодые девушки и парни, только что достигшие совершеннолетия, вступали между собой в половые отношения, не регистрируя брак, меняя сожительства, пока не остановятся на избранном партнёре. В этот первый послевоенный период было мало немецких мужчин, и немки то ли поэтому, то ли по материальным соображениям открыто соблазняли наших военнослужащих, доходя порой до наглости, зазывая их к себе домой. В Польше мне бросались в глаза почти сплошная религиозность, не меньшая, а может быть, даже большая, чем в России, склонность к употреблению спиртных напитков, и такая же, как на Украине, любовь к окорокам и колбасам, изобилие всяких праздников, национальных и религиозных, развитость мелкой торговли и спекуляции. Славянская доброта и бесшабашность среди сельского населения. Казалось странным, когда польских солдат офицеры строем водили на молитву в церковь. В Гдыне наша часть и небольшая польская часть береговой охраны размещались рядом. Матросы обеих частей между собой дружили, но бросалась в глаза разница между разбитными, острыми на язык нашими матросами и наивными и малоразвитыми польскими, которых наши всё время добродушно подначивали. Когда я останавливался ночевать в квартире Ямпольского, утром к нему регулярно стучался поляк с вопросом: «Цо пан мае до продажи?» Когда я занимался подъёмом секций дока на Мёртвой Висле, офицеры рассказывали мне, что к ним приходил поляк, выдававший себя за местного руководителя польской компартии, и просил осушить нашими водоотливными средствами соседнее болото, якобы в интересах ближайшей деревни. Оказалось, что немцы, отступая, затопили в этом болоте мотоциклы, и он рассчитывал их продать. Однажды в маленьком польском городке мне с товарищем пришлось ночевать в частной гостинице. В Польше, как и в Германии, принято накрываться не одеялами, а перинами. Вид их сразу не внушал доверия. Количество клопов в этом номере оказалось таким, что мы в 3 часа ночи расплатились и ушли. Мы были удивлены, что в такое позднее время в городке работал какой-то кабачок. Помещение было небольшое, но почти полное посетителей. Нас приняли очень тепло, подходили от столиков и угощали. Мы объяснили, что мы на службе, и поэтому ограничились несколькими рюмками. В беседах мы почувствовали, насколько поляки не любят немцев, а к нам относятся по-разному. Простые люди очень доброжелательны и благодарны за освобождение от немцев. Люди из более состоятельных слоёв не могут нам простить вступление советских войск в Польшу в 1939 г., классифицируя это как удар в спину польским войскам. Мы полемизировали с ними по этому поводу, но вряд ли убедили их в обратном. Когда я последний раз уезжал из Германии через Свинемюнде, где граница с Германией проходила недалеко от города и немцы из посёлков Германии ежедневно ходили на работу в Свинемюнде, там вечером возникла драка между немцами и поляками. Неприязнь между ними была очень сильной. Для умиротворения пришлось вмешаться командованию Свинемюндской базы ВМФ.

В 1950 г. мне пришлось в Гдыне вместе с тремя молодыми инженерами участвовать в работе по подготовке перевода в Кронштадт поднятого нашей службой крупного дока. Хозяйством в помещении, где мы жили, заведовала 30-летняя польская женщина. Она часто плакала и просила каждого из нас о помощи. Её трагедия была в разрушенной любви с сержантом нашей армии. Как только возник вопрос об их желании заключить брак, сержанта немедленно выслали на родину. При его отправке она бросалась на колени перед войсковыми начальниками, но никто не смог помочь. Их письма друг другу не доходили.