Влияние морской силы на историю

«Как отличен этот язык от того, которым говорили с нашими адмиралами в течение последней войны, ибо было бы ошибкой полагать, что они следовали добровольно и в соответствии со своим темпераментом робкой и оборонительной системе, которая преобладала в тактике флота. Правительство, всегда считавшее чрезмерными издержки на содержание флота, слишком часто приказывало (предлагало) адмиралам держаться в море как можно дольше, не вступая в настоящие сражения или даже в стычки, которые всегда очень дороги, так как следствием их может быть потеря трудно заменимых кораблей. Часто им предписывалось, даже при необходимости принять сражение, не ставить на карту судьбу своих эскадр слишком решительными схватками. Вот почему они считали себя обязанными отступать, лишь только бой начинал принимать серьезный характер. Таким образом, французы приобретали пагубную привычку добровольно уступать поле сражения, если только неприятель, даже слабейший, чем они, смело оспаривал его у них. Выходило, следовательно, что наши флоты посылались навстречу неприятелю только для того, чтобы постыдно отступать под его напором, принимать бой, вместо того чтобы предлагать его; начинать сражение только для того, чтобы потерпеть кажущееся поражение; разрушать моральную силу, с тем чтобы спасти силу материальную, – таков был дух, который, как было справедливо сказано Шарлем Дюпэном (Charles Dupin), руководил французским министерством той эпохи. Результаты известны»[114].

За храбрыми словами Людовика XVI последовали почти немедленно другие, иного, более мягкого тона, обращенные также к адмиралу д’Орви-лье накануне его отплытия. Адмирала известили, что король, узнав о силе английского флота, полагается на его благоразумие в момент, когда под его командой состоят все морские силы, какими располагает Франция. В сущности, оба враждебных флота были почти равны, и без детальных сведений о вооружении каждого отдельного корабля невозможно было решить, который из них сильнее. Д’Орвилье оказался, подобно многим ответственным лицам до него, между двумя противоположными приказаниями, причем исполнение любого из них в случае неудачи грозило ему опалой, тогда как правительство, во всяком случае, было обеспечено козлом отпущения.

Рассмотрение относительной силы двух флотов, материальной и моральной, неизбежно привело бы нас к изложению событий американской войны за независимость. Прежде чем описывать эту борьбу, будет уместно дать приблизительную оценку всей морской силы Англии, основанную, за неимением более точных данных, на докладе первого лорда адмиралтейства, сделанном в палате лордов в ноябре 1777 г., всего лишь за несколько месяцев до того, как началась война с Францией.

Возражая оппозиции, жаловавшейся на слабость флота Канала, он сказал:

«Мы имеем теперь в Великобритании сорок два линейных корабля (не считая находящихся за границей), тридцать пять из которых вполне укомплектованы командами и готовы выйти в море в любой момент, когда это потребуется… Я не думаю, чтобы Франция и Испания питали враждебные намерения по отношению к нам, но, во всяком случае, то, что я сейчас сказал, дает мне право утверждать, что наш флот – более чем равный соперник флоту всего дома Бурбонов»[115].

Однако надо сказать, что эта уверенность не разделялась адмиралом Кеппелем, который в марте месяце следующего года был назначен командующим флотом и взглянул на последний, употребляя его собственное выражение, «глазом моряка»[116]; в июне месяце он вышел в море только с двадцатью кораблями.

Совершенно нежелательно вводить в наше изложение какое-либо рассмотрение политических вопросов, которые привели к отпадению Соединенных Штатов от Британской империи. Уже было замечено, что это отделение последовало за рядом ошибок английского министерства, которые нельзя считать неестественными, учитывая идеи, преобладавшие в то время в вопросе об отношении колоний к метрополии. Нужен был человек выдающегося гения, чтобы признать не только справедливость притязаний американцев, – это сделали многие, – но также и военную силу их положения, о которой говорилось выше. Она заключалась в отдаленности колоний от метрополии, в их взаимной близости, независимой от господства над морем, в характере колонистов, главным образом английского и голландского происхождения, – и в вероятной враждебности Франции и Испании. К несчастью для Англии, люди, наиболее способные считаться с таким положением во времена революции, были в меньшинстве и не у дел.