Военное дело Московского государства. От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV – начало XVII в.

Обращение к актовым материалам также подтверждает этот тезис. Так, из записей в «Боярской книге» нетрудно сделать вывод, что в середине XVI в. «копейный» бой вовсе не был таким уж необычным явлением для русской конницы – и для наиболее богатой и хорошо вооруженной ее части (государев двор и выборные дети боярские) уж совершенно точно. Косвенно это подтверждают приведенные нами прежде обобщенные сведения из «Боярской книги» относительно вооруженности внесенных в нее детей боярских и их послужильцев копьями и рогатинами. При этом стоит заметить, что и копье, и рогатина могли быть как оружием рядового ратника, так и высокородного (и его боевых слуг). К примеру, в Полоцком походе 1562–1563 гг. перечень царского оружия включал в себя 2 копья (одно из них – «болшое»), а также рогатину (к которым было приставлено 7 оруженосцев-«поддатней»), в Ливонском же походе 1577 г. – копье, сулицу и рогатину[491]. В оружейной «коллекции» Бориса Годунова находились 4 богато украшенных рогатины – одна английская, две немецкие и одна московской работы, а также два богато же украшенных копья – черкасской и московской работы[492]. А вот в описи имущества Михайлы Татищева рогатины проходили по разряду «служилой люцкой рухляди», и было таких рогатин «без наводу, деревья простые» у него восемь, оцененных одна, что побольше размером, в 2 гривны, а остальные – в 5 алтын за штуку[493].

Вместе с тем из сохранившихся актовых материалов и десятен можно сделать вывод, что по мере приближения конца XVI в. вооружение русской поместной конницы облегчается до предела и все большее число детей боярских выезжает на службу лишь в сабле и саадаке. Так, среди коломенских «ездецов» таких «стрелцов» «на мерине, в саадаке, в сабле» было 117 (из 274 детей боярских, или почти 43 %). При этом детей боярских, которые явились на смотр, имея, помимо прочего оружия, еще и копье, было всего лишь 9 (и еще один – с рогатиной). Но при этом стоит заметить, что среди послужильцев прочих детей боярских 17 были с копьями и еще один с рогатиной, и они явно были, как полагает О. А. Курбатов[494], оруженосцами-поддатнями своих господ[495]. Если посчитать их вместе с хозяевами, то доля детей боярских, вооруженных, помимо «стандартных» саадака и сабли, еще и копьем (рогатиной), составит чуть больше 10 % (для послужильцев этот процент будет еще меньшим – всего лишь 5 копейщиков из 129, или меньше 4 %). Но это коломенская десятня, десятня старого служилого «города», а в новых городах на «крымской» «украйне», где большую часть детей боярских составляли новоповерстанные дети боярские с небольшими поместными окладами (и еще меньшими реальными дачами, не говоря уже о том, что и рабочих рук здесь не хватало), ситуация была еще хуже. Именно здесь в большом количестве заводятся конные пищальники и само-пальники.

Одним словом, к концу XVI в. роль и значение «лучного» (а в ближней перспективе – и «огненного») боя возросли, тогда как копейный бой отошел на второй, если не на третий план, став уделом отдельных искусных бойцов – таких, как Леонтий Плещеев, геройствовавший под Тихвином в 1613 г. В его послужном списке отмечалось, что Леонтий «будучи на Тихвине, Государю служил, с неметцкими людми перед воеводы и перед полками бился на поединках и ранен был многижда и лошади под ним побиты многие», но и сам боец побил 11 «мужиков», «немчинов» и «литвинов», из них шестерых – копьем[496].

Вместе с падением значения «копейного ломления» стремится к нулю и значимость тяжелого всаднического копья с характерным бронебойным наконечником. На их место приходят иные, наконечники которых, согласно характеристике О. В. Двуреченского, представляли собой «законченную форму легких кавалерийских пик, приспособленных не столько для таранного удара, сколько для маневренного конного боя, подразумевающего нанесение колющих ударов по защищенному и не защищенному броней противнику»[497].

Саадак с саблей, копье и рогатина – те предметы наступательного вооружения русского всадника, которые чаще всего встречаются в актовых материалах, чего не скажешь о топорах, булавах, шестоперах и иных, еще более экзотических видах оружия (как, например, тот же кистень, о котором упоминал С. Герберштейн).