Военное дело Московского государства. От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV – начало XVII в.

Из духовных грамот следует, что «стандартным» вооружением сына боярского в ту пору считался комплект из саадака с саблею, который иногда дополнялся копьем или, изредка, рогатиной. (Кстати, стоит заметить, что всадник, вооруженный саблей, очень рано стал чеканиться на московских монетах, откуда и происходит их название – «сабляница», в отличие от новгородской «копейки» с ее конным копейщиком.) Этот предварительный вывод подтверждается записями в упоминавшейся прежде «Боярской книге». Копье упоминается как элемент вооружения у 19 детей боярских и у 122 их послужильцев, рогатина – соответственно у 1 и 48. Еще два послужильца вооружены топорками и один пеший – пищалью[475]. Что же касается остальных, то складывается четкое впечатление, что подьячие, составляя «Боярскую книгу», характеризуя вооружение явившихся на смотр детей боярских и их послужильцев, как правило, не вписывали в нее саадак и саблю, которые подразумевались как «непременный» элемент «оружности». А иначе как можно объяснить, что, к примеру, Иван Иванов сын Кобылин Мокшеев, снарядившись по полной программе – тут и юмшан, и шелом, и наручи, и наколенки, не имеет (при буквальном прочтении записи в «Книге») ни сабли, ни саадака, ни копья или иного какого оружия?

Любопытные детали относительно происхождения русских сабель того времени сообщают описи имущества Бориса Годунова и Михайлы Татищева. В «домашнем» арсенале Годунова находилось семь «турских» булатных сабель, стальная сабля «угорская», три булатные «кызылбашские» (то есть иранские) сабли и сабля «горская» булатная[476]. «Коллекция» сабель Михайлы Татищева была побольше, но другого состава. Самому ее хозяину принадлежало две булатные «кызылбашские» сабли, а для своих людей он держал 13 сабель (в описи оговорено было, что все они «плохии без наводу», то есть без украшений) и еще две сабли совсем дешевые, оцененные в 4 алтына каждая. Кроме того, Татищеву принадлежал также и недорогой «литовский» палаш вместе с «кортишком»[477]. Нетрудно заметить, что дорогие импортные сабли (одна из кызылбашских сабель Михайлы Татищева была оценена в 50 рублей) служили, как и импортные доспехи, «статусным» оружием, подчеркивая высокое положение их хозяина. Саблями попроще вооружались дети боярские – те, что победнее и похудороднее, ну и, само собой, такие дешевые клинки входили в состав «служилой люцкой рухляди». В. С. Курмановский отмечал в этой связи, что «среди элитарного, дорогостоящего оружия, по крайней мере, с конца XVI века преобладали сабли с восточными, «турскими» и «кызылбашскими» (иранскими) булатными клинками», причем «черкасские» (то есть северокавказского и кавказского происхождения. – В. П.) сабли «являлись достаточно престижным оружием, но более доступным, чем восточные образцы»[478].

Характеризуя эволюцию сабель, которыми были вооружены русские всадники в конце XV – начале XVII в., археолог и оружиевед О. В. Двуреченский писал, что в конце XV – начале XVI в. бытовавшие еще с ордынских времен сабли потеснили новые, более тяжелые и крупные, с четко выделенной елманью. Появление таких клинков (примером их может служить знаменитая сабля князя Ф. М. Мстиславского) исследователь связывал с влиянием турецкой традиции изготовления клинкового оружия[479]. Другим типом сабель, который использовался русскими всадниками в это время, были клинки без елмани, также, по мнению О. В. Двуреченского, восточного происхождения. Примером такой сабли может служить клинок, принадлежавший князю Д. М. Пожарскому. И в самом конце XVI в. на Русь проникают так называемые «польско-венгерские» сабли, которые, как отмечал археолог, отличались от бытовавших на Руси восточных по происхождению сабель не столько формой клинка, сколько формой рукояти[480]. Общей же чертой для использовавшихся русскими ратниками сабель было, по словам В. С. Курмановского, то, что «клинки XVI–XVII вв., в сравнении с более ранними, прежде всего, оказываются более короткими и сильно изогнутыми, со смещением изгиба к острию»[481].