Военное дело Московского государства. От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV – начало XVII в.

Причины, почему качество «збруйности» к концу XVI в. падает, очевидно, носят комплексный характер. Свою роль в этом сыграла, вне всякого сомнения, растущая бедность детей боярских, в особенности провинциальных городовых. Она была обусловлена, с одной стороны, дроблением и измельчанием вотчин, а вслед за ними и поместий – этот процесс, запущенный еще в XV в., в 1-й половине XVI в. набрал обороты[470] и к концу столетия не мог не дать вполне ожидаемого негативного результата. К этому стоит добавить и другую, не менее, если не более серьезную проблему – несоответствие реальных поместных дач поместным окладам, которое усугублялось хронической нехваткой рабочих рук. И на все эти проблемы наложился затяжной экономический кризис, первые признаки которого обозначились уже в начале 50-х гг. XVI в., а также волны эпидемий и голода, раз за разом прокатывавшихся по Русской земле со 2-й половины 60-х и до середины 70-х гг. того же столетия. К чему это привело, можно воочию понаблюдать, если сравнить утрированный, но вместе с тем достаточно характерный образ московского всадника на двух картинах, которые разделяет почти столетие, – известной «Битвы под Оршей» и не столь знаменитой, но оттого не менее интересной «Битвы при Клушино».

На первой, которую нарисовал оставшийся неизвестным художник (есть предположение, что это немецкий живописец Г. Крелль, служивший при дворе короля Людовика II Венгерского) спустя примерно полтора десятка лет после сражения, русские всадники облачены (практически поголовно) в бехтерцы (у некоторых дополненные зерцалами) поверх толстых кафтанов (тегиляев?), а головы защищают характерной формы шеломами[471]. При всей условности и обобщенности образа московита на картине, тем не менее основные и, что самое главное, узнаваемые элементы доспешного комплекта русского всадника на ней представлены более чем наглядно. Московита никак не спутаешь ни с литовскими всадниками (гусарами?), ни с польскими тяжеловооруженными «копийниками», но не заметить его сходства с изображенными на этой же картине литовскими татарами нельзя. Но проходит сто лет, и львовский художник Ш. Богушевич, сопровождавший гетмана С. Жолкевского и ставший очевидцем сражения при Клушино в 1610 г., свои впечатления от увиденного отобразил на живописном полотне. И московские всадники на ней, в отличие от «оршинских», совершенно не имеют ни доспехов, ни защитных наголовий – во всяком случае, они незаметны под кафтанами и шапками русских воинов.

Но вот что представляется любопытным, так это характер вооружения русских воинов на этих картинах. На первой московитские всадники вооружены луками, саблями и некоторые – небольшими кавалерийскими топориками. На картине же Ш. Богушевича, напротив, «стандартное» вооружение русского всадника – сабля и пищаль/самопал, то есть лук вытеснен огнестрельным оружием. Сделав поправку на определенную условность изображенного на картине и приняв во внимание тот факт, что основу конницы войска царя Василия Шуйского под Клушино составляли конные сотни из детей боярских (и их послужильцев) смоленских, бельских и новгородских[472], тем не менее отметим, что эта перемена более чем примечательна. Но насколько соответствует изображенное на этих живописных полотнах реальности, которая просматривается из русских актовых материалов (про заметки иностранцев мы уже писали прежде)?

Обратимся для начала к духовным грамотам детей боярских конца XV – 60-х гг. XVI в. Предметы вооружения встречаются здесь реже, нежели составные части доспеха, но все же некоторые предварительные выводы сделать можно.

На первом месте по упоминанию стоят сабли – чаще всего называются импортные, «черькаские» и «турские», иногда «булатные», «ширинские» (крымские?) и «нагайского дела с наводом» (в 14 грамотах) и саадаки (в 10 случаях – под саадаком обычно понимался лук с налучьем и колчан со стрелами, подвешенные к специальному поясу). Пару раз в грамотах встречаются луки, причем оба раза – импортные, «ординской» и «крымской», и однажды – колчан с 71 стрелой в нем (кстати, число стрел в нем представляется избыточным – во всяком случае, в 1469 г. Иван III пожаловал устюжанам 300 луков и 6 тыс. стрел к ним, то есть по 20 стрел на лук[473]). В духовных грамотах также упоминаются копья и рогатины. Копья был названы в перечне имущества Д. Г. Плещеева из старинного московского боярского рода, две рогатины перечислены в списке «служобной рухляди» неизвестного сына боярского вместе с парой сабель, парой седел, парой вьючных седел и 6 переметными сумами, а князь С. М. Мезецкий завещал своему племяннику пару копий и рогатину. Огнестрельного оружия (пистолетов и пищалей/самопалов и пр.) в духовных нет, если не считать единичного упоминания о паре «звериных» пищалей, но здесь, очевидно, речь шла об охотничьем оружии, а не о боевом[474].