Военное дело Московского государства. От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV – начало XVII в.

Боевые топоры как оружие русского всадника без особого труда можно найти на уже упоминавшейся нами прежде картине «Битва под Оршей». Характеризуя этот тип боевого топора, О. В. Двуреченский указывал, что эти топоры, известные по ряду сделанных на территории Москвы, Пскова, Новгорода и Подмосковья археологических находок, представляли собой «тип боевых топоров, которые применялись как вид специфического всаднического вооружения»[498]. Наряду с ними вплоть до начала XVII в. продолжали применяться и топоры-чеканы, в среднем несколько более тяжелые, нежели предыдущие, а на Новгородчине вплоть до начала XVI в. бытовали топоры-булавы с массивным обухом. По мнению О. В. Двуреченского, этот тип боевых топоров являлся местным изобретением, предназначенным наносить раны тяжеловооруженному противнику[499].

Но насколько распространен был боевой топор как элемент комплекса вооружения русского всадника «классического» периода? М. М. Денисова в своей классической статье о вооружении русской поместной конницы отмечала, что сабля лишь в конце XVI в. стала преобладать в комплекте всаднического вооружения[500]. Эту перемену М. М. Денисова увязала с удешевлением импортных восточных сабель к концу столетия. Логично, конечно, предположить, что если булатная сабля, предназначенная в дар царю, оценена была в 4–5 рублей (а булатная полоса и вовсе в 3 рубля)[501], то обычная сабля, без излишнего украшательства, стоила бы еще дешевле и была бы доступна большинству детей боярских и их послужильцев (впрочем, что мы и наблюдаем, если проанализируем материалы коломенской десятни 1577 г.). Но когда О. В. Двуреченский отмечает, что для начала XVI в. основным наступательным оружием русского всадника были лук, топор и сабля и что «именно факт дороговизны сабли объясняет складывание ситуации, когда разросшееся войско Московского государства наряду с луком, саадаком и саблей снаряжается более доступным видом наступательного вооружения ближнего боя – топорками»[502], то с этим сложно согласиться. Дороговизна сабли в XVI в., на наш взгляд, сильно преувеличена. Кроме того, в начале XVI в. до кризиса поместной системы еще было далеко, и основную массу русской конницы составляли достаточно зажиточные дети боярские. Для них не было проблемой вооружить не только себя, но и свою свиту качественным и разнообразным как оборонительным, так и наступательным вооружением. И по всему выходит, что боевой топор являлся второстепенным видом наступательного вооружения русской конницы, причем во 2-й половине XVI в. его удельный вес в оружейном комплексе сокращается до минимума. Стоит обратить внимание, что в перечнях царского оружия, с которым выступал Иван Грозный в государевы походы, топоры практически не встречаются. Саадаки – есть, копья – есть, сулицы – есть, с 1562 г. появляются пищали (самопалы – с 1577 г.), а топоры упомянуты лишь один раз, в росписи Полоцкого похода, причем они поставлены в самый конец росписи, после пищалей[503].

Столь ж редкими видами наступательного оружия русской конницы были булавы-брусы, шестоперы и клевцы (последние, по мнению О. В. Двуреченского, вообще лишь условно могут быть отнесены к оружию, которое использовала русская конница «классического» периода[504]). Булавы, равно как и шестоперы, судя по упоминаниям в источниках и сохранившимся в музейных коллекциях отдельным образцам этих видов оружия, относились скорее к статусному оружию, выступая в роли символов власти военачальника. Во всяком случае, в оружейной «коллекции» Бориса Году-нова мы встречаем упоминание о двух «брусах», отделанных золотом и серебром, а также о «турском» клевце и шестопере (и, кстати, о двух богато украшенных «турских» топорах)[505]. Стоит заметить, кстати, весьма примечательное упоминание о шестоперах в псковской летописной традиции. Описывая сражение между войском Ивана III и ливонцами под Гельмедом в 1502 г., псковский книжник писал, что воины великого князя «не саблями светлыми секоша их (то есть ливонцев. – В. П.), но биша их москвичи и тотарове, аки свиней, шестоперы»[506]. Из контекста этого упоминания шестопера следует, что он, по сравнению со «светлыми саблями», считался оружием как бы не «подлым», низким, которым годно свиней бить, а не сражаться честным воинам. Парадокс, но описание шестопера из «коллекции» Бориса Годунова косвенно подтверждает это утверждение – в отличие от остальных образцов царского оружия, шестопер выглядит откровенно бедным («шестепер и топорищо железное, о сми перех»), если не убогим[507].