Военное дело Московского государства. От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV – начало XVII в.

Более того, и противостояние с татарами также долгое время носило второстепенный характер. Меры, которые Москва предпринимала на этом направлении, должны были создать необходимые условия для победы над старинным врагом, Литвой, ну и предупредить возможное усиление одного из юртов – возрождение Золотой Орды, пусть и в ином, чем прежде, обличье, московских государей никак не устраивало. И именно эти опасения и попытки крымских Гиреев возродить Орду в ее прежнем величии, но под крымской эгидой, способствовали победе в середине 40-х гг. XVI в. в Москве «партии войны» и переходу Русского государства в наступление на «татарском» фронте. Активизация же русской политики в Поволжье привела к перерастанию «холодной» войны между Русским государством и Крымским ханством, начавшейся в 10-х гг. XVI в., в войну «горячую», «войну двух царей», Ивана Грозного и Девлет-Гирея I, в 1552–1577 гг. с соответствующей переориентацией усилий и внимания Москвы. Надолго, до самого начала XVII в., южный и юго-восточный «фронты» стали первостепенными для Москвы, и сюда, в Дикое Поле, была направлена ее экспансия в последние десятилетия XVI в. и в канун Смуты (правда, здесь надо принять во внимание, что вполне вероятно, стремление Москвы закрепиться в Поле в эти десятилетия имело своей целью также противостоять экспансии в этом регионе Речи Посполитой).

Но вернемся все же к целям войн, которые в избытке вело Русское государство в конце XV – начале XVII в. Московское княжество, одно из многих удельных княжеств, из которых состояла Северо-Восточная Русь в начале XIV в., хоть и не было основано саблею, саблею поддерживало свое существование и саблею же отвоевывало себе место под солнцем в непрерывном противостоянии с соседями. Необходимость и неизбежность экспансии вкупе с ситуацией «осажденной крепости» и теми ожиданиями, которые возлагались обществом, «землей», на верховную власть (а надо отметить, что, вопреки представлениям о тираническом и деспотическом характере власти московских государей, они были очень чувствительны к «общественному мнению», ибо слабость властных институтов понуждала в те времена монархов и в России, и по всей тогдашней Европе искать опоры и поддержки у «земли», без содействия которой наладить более или менее нормальное управление обширными подвластными территориями было просто невозможно[282]), оказывали прямое воздействие на формирование стратегической «доктрины» и, соответственно, стратегии. В основе же последних, как можно предположить, лежали три основные идеи.

Первая была озвучена московскими дипломатами от имени великого князя имперскому посланнику рыцарю Николаю Поппелю, предложившему было русскому государю «влиться» в семью «цивилизованных» народов, приняв королевскую корону из рук императора Священной Римской империи и признав себя вассалом императора. Надменный московит на это предложение ответствовал, что «мы Божиею милостию Государи на своей земле изначала, – от имени своего государя заявили московские дипломаты, – от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы, а просим Бога, чтобы нам дал Бог и нашим детям и до века в том бытии, как есмя ныне Государи на своей земле, а поставление, как есмя наперед сего не хотели ни от кого, так и ныне не хотим…»[283].

Эта уверенность московского государя в своем самодержавстве (в смысле суверенности, независимости от кого бы то ни было на этой земле) была не голословной декларацией, но покоилась на прочном фундаменте осознания своей силы. Во все эпохи реальный политический вес государства в системе международных отношений определялся прежде всего размерами его военного потенциала, и раннее Новое время не было исключением. И, требуя относиться к нему с должным уважением и почетом, Иван III, создатель единого Русского государства, прагматичный и расчетливый политик, был уверен в том, что его претензии на равноправие (как минимум) в нужный момент будут подкреплены более чем реальной военной силой. Эту уверенность разделяли и продолжатели начатого им дела Василий III и Иван IV, унаследовавший и московский стол.