Военное дело Московского государства. От Василия Темного до Михаила Романова. Вторая половина XV – начало XVII в.

Одним словом, война была нужна и полезна, даже необходима, правда, при одном условии – если она будет краткой и победоносной. Долгие и тяжелые войны, сопряженные с неудачами и потерями, рано или поздно оборачивались своей противоположностью, и с этим столкнулся, к примеру, Иван Грозный, когда к исходу своего правления вынужден был продолжить конфликт с объединившейся в одно государство Речь Посполитую Литвой и Польшей. И войско, и народ к исходу 70-х гг. XVI в. неимоверно устали от продолжавшихся «безперестани» с середины 40-х гг. войн то с татарами, то с литовцами, то с ливонскими немцами и со шведами (не говоря уже о внутреннем, поволжском фронте, на котором приходилось постоянно усмирять бунтующих черемисов). Эта усталость и невозможность мобилизовать столь же крупные и боеспособные силы, как это было в 50-х – начале 60-х гг., обусловили вынужденный выбор оборонительной стратегии в Баториевой войне 1578–1582 гг. И этот вынужденный выбор привел к вполне закономерному поражению, ибо, сражаясь от обороны, выиграть войну с решительным и настроенным на безусловную победу неприятелем невозможно.

Но вернемся к московской стратегии, к идеям, ее формирующим, и ее целям. Если первая идея побуждала Москву регулярно демонстрировать свое могущество и величие, то вторая и третья обуславливали в конечном итоге разные подходы к ведению войны на разных фронтах и направлениях. Стратегия на «литовском» фронте предполагала иной образ действий, нежели на «татарском», равно как война с «немцами» неизбежно принимала иной оборот, чем «литовщина» или «татарщина».

Попробуем дать для начала характеристику «литовской» стратегии (памятуя о том, что само по себе использование термина «стратегия» применительно к образу действий московских ратей в «классический» период, да и много позднее, выглядит все же несколько преждевременным). Великое княжество Литовское недаром называют еще «другой Русью» – как уже было отмечено выше, большую часть владений великих литовских князей составляли русские земли, православные подданные намного превосходили по численности католиков или мусульман, признававших власть Ягеллонов, русский (точнее, его западные диалекты) язык доминировал над латинским в официальном делопроизводстве, и до поры до времени московским государям было сложно мотивировать свои агрессивные действия против Литвы защитой православия. Вдобавок ко всему до самого начала XVI в. говорить о каком-либо угрожающем православию наступлении католичества в Великом княжестве Литовском не стоит. Напротив, как отмечал отечественный историк М. М. Кром, после великой смуты, наступившей со смертью Витовта, «земскими привилеями 30–40-х гг. XV в. и последующими правовыми актами русские князья и бояре были уравнены с литовскими панами и боярами»[292]. Это же относится и до горожан пограничных городов княжества (во всяком случае, крупных, имевших самоуправление). В итоге ни первые, ни вторые, не ощущая себя в Великом княжестве Литовском людьми второго сорта, отнюдь не торопились переходить на сторону ни Ивана III, ни (в особенности) Василия III, а если и переходили, то, во всяком случае, этот переход был продиктован никак не религиозными соображениями. В общем, тот же Иван III, начавший 200-летнюю войну с Литвой, по словам М. М. Крома, «очень ревниво следивший за положением православных в Литве»[293], тем не менее «ревнивость» эту рассматривал не как цель, а как средство, используя ее как лом, которым вскрывал границы Великого княжества Литовского.