Военный и промышленный шпионаж. Двенадцать лет службы в разведке

Определенное время нам казалось, что влияние Антанты, в том числе и в глубоком тылу русских войск, начало снижаться, а популярность ее противников — Керенского и вождя рабочих, председателя Совета рабочих и солдатских депутатов Чхеидзе — наоборот, расти. Одновременно дружески расположенные к нам представители нейтральных стран советовали не предпринимать сколь-либо серьезных военных операций, чтобы не дать русским возможности сплотиться для оказания сопротивления.

Что же касалось русского военного министра, то прекращение противником активных боевых действий его начало сильно беспокоить, и в конце марта ему стали мерещиться признаки готовящегося наступления немцев на Петербург. Об этом нам стало известно из подслушанного телефонного разговора русских, позиции которых располагались напротив окопов солдат эрцгерцога Иосифа[291]. И надо признать, что взятие 3 апреля 1917 года немцами штурмом Червищенского плацдарма на реке Стоход[292] давало основания так думать и послужило поводом для проведения русскими контрпропаганды. Тем не менее они никак не отреагировали на это и даже не предприняли никаких контратак. Более того, через парламентеров или возгласами из окопов русские начали даже вводить нас в курс дела в отношении каждого передвижения своих войск.

Это дополняло сведения, получаемые радиоразведкой в результате перехвата огромного числа различных радиограмм. И надо отметить, что революция вызвала чрезвычайную болтливость, сводившую на нет все попытки введения новых шифров.

Желая поднять боевой дух солдат, русский военный министр Гучков совершил явную глупость, послав на фронт делегацию рабочих. Это не только не принесло желаемого результата, но и привело к заметному ослаблению дисциплины в войсках. Признаки этого оказались настолько яркими, что не заметить такого было невозможно — на некоторых участках фронта русские солдаты разрушили собственные заграждения, закидав их ручными гранатами или предварительно заминировав. В других местах они побросали гранаты в находившиеся поблизости болота, а кое-где даже начали забрасывать гранатами огневые позиции своих же орудий, если их расчеты под влиянием иностранных офицеров открывали огонь, нарушая «воцарившийся мир».

К тому же одни русские солдаты стали настаивать на введении четырехчасового рабочего дня, а другие начали помогать нашим солдатам при проведении ночных работ, освещая местность сигнальными патронами. Мы даже решились посылать революционно настроенных военнопленных к их товарищам, чтобы они вместе с ними организовывали поджоги и прочие беспорядки в своем же тылу.

Между тем переговоры, начатые по инициативе наших разведывательных групп с солдатскими комитетами, продвигались. Вскоре мы установили контакты со 107 из 214 дивизий, находившихся на фронте, а из боевых порядков 81-й русской пехотной дивизии для облегчения таких переговоров в наши окопы была протянута даже линия телефонной связи. Причем на русскую Пасху, приходившуюся на 15 апреля, от русских поступило рекордное число предложений по братанию.

Конечно, у такой пропаганды имелись и свои негативные стороны. Препятствием на пути наших усилий по достижению мира являлось единодушное нежелание русских идти на заключение специального соглашения. Они стремились к установлению мира во всем мире, и проводимая ими пропаганда этого вызывала все большее отторжение от Англии, которую все чаще стали обвинять в том, что именно она являлась истинным зачинщиком войны и причиной ее постоянного продления. В результате Антанта вскоре разочаровалась в русской революции.

Между тем 1 мая мы перехватили радиограмму генерала Алексеева, в которой он обещал поддержку британскому командованию всеми силами, если это позволят погодные условия. Однако англичане, так же как и мы, хорошо понимали, что вопрос заключался вовсе не в погоде, а в заметно пошатнувшейся в русской армии воинской дисциплине. В результате Россия не приняла участия в начавшемся в марте решительном наступлении Антанты, а также итальянцев в мае 1917 года, и центральные державы смогли перебросить войска на угрожаемые участки с русского фронта.

Для того чтобы еще больше исключить из боевых действий русское направление, немцы привезли на французский фронт пленных русских солдат и передали этих военнопленных в руки боевых товарищей, встретивших их со словами благодарности. Однако они не смогли сообщить ничего особенного о моральном состоянии французов, которые шли в атаку только по приказу своих командиров. При этом поразительным явилось то, что германская разведка не стала продолжать отслеживать это состояние и проморгала тот момент, когда начавшиеся беспорядки во французских дивизиях открыли возможность добиться большого успеха.