Войны за становление Российского государства. 1460–1730

Однако ставка Бориса Годунова на помещиков не сработала ни в политическом, ни в военном отношении. Крестьяне продолжали бежать, и крестьяне продолжали восставать. Дворяне и дети боярские по-прежнему уклонялись от несения службы, а среди тех, кто все же являлся на сборные пункты, многие были плохо вооружены и обучены. Нельзя сказать, что вина за такое положение вещей лежала целиком и полностью на царе Борисе. Из-за долгих холодов, установившихся вследствие Малого ледникового периода, и вызванного этим Великого голода (1601–1603) Русское государство оказалось на грани экономической катастрофы. Правительство помогало голодающим, в том числе из личных амбаров царя, однако остановить народное брожение было уже невозможно. На усмирение народных бунтов и восстаний были брошены войска.

Провал внутренней политики Бориса Годунова имел тяжелые последствия для всего Русского государства. Обнищание народных масс, повальное бегство крестьян и катастрофический недобор налогов привели к брожению в русском обществе. При этом, что было крайне нетипично для того времени, недовольство царем охватило не только бояр, которые представляли собой политическую элиту империи, но и мелкопоместное дворянство, а также и другие слои населения, как правило, не участвовавшие в политической жизни Русского государства. Многие восприняли Великий голод как Божью кару и знак того, что царствование Бориса Годунова было незаконно [Perrie 1995: 245–246]93.

Появился новый претендент на царский престол, получивший широкую поддержку масс. Им стал Дмитрий Иванович, младший сын Ивана Грозного от его седьмой жены Марии Нагой. История царевича Дмитрия очень напоминает легенду о «принцах в Тауэре», якобы убитых по приказу Ричарда III. В обычных обстоятельствах Дмитрий Иванович вообще бы не считался легитимным наследником русского престола, поскольку брак его матери с Иваном IV не был благословлен церковью. Тем не менее, поскольку его единокровный брат Федор оставался бездетным, вокруг юного царевича, которому на момент смерти его отца в 1584 году не исполнилось и двух лет, сразу начали плестись политические интриги. В результате он со своими опекунами и родичами был сослан в Углич, где и умер в 1591 году при не до конца выясненных обстоятельствах. Дело о смерти царевича Дмитрия расследовала прибывшая из Москвы следственная комиссия – якобы совершенно независимая и самостоятельная, – которая признала смерть мальчика несчастным случаем и исключила причастность к ней царя Федора и его регента Бориса Годунова. Казалось, что на этом Угличскому делу пришел конец.

Однако в 1603 году в Речи Посполитой – на относительно безопасном удалении от Москвы – объявился молодой человек, объявивший себя царевичем Дмитрием, чудесным образом пережившим попытку покушения на себя со стороны людей Бориса Годунова94. Каково было подлинное происхождение этого юноши, неизвестно, хотя, скорее всего, он был самозванцем – возможно, искренне верившим в рассказываемую им историю. Впрочем, кем бы он ни был, объявивший себя «истинным царевичем» Дмитрий быстро заручился поддержкой значительной части населения Русского государства, особенно на юге. В 1604 году он, объявив о своих притязаниях на трон, пересек со своими сторонниками юго-западную границу Русского царства; так начался период войн и волнений, продлившийся почти десять лет.

Казаки на южных окраинах

Южное пограничье Русского государства сыграло важную и сложную роль в военных событиях Смутного времени, начало которым было положено в 1604 году. В отличие от центральных областей русской империи, здесь наблюдался существенный рост населения, и даже осваивались новые земли. Этот приток переселенцев был по большей части спонтанным, а не инициированным государством. Бывшие мелкопоместные дворяне и дети боярские, бывшие крестьяне, бывшие боевые холопы, даже стрельцы, пушкари и прочие обученные военному делу служилые люди начали массово бежать на юг еще в 1580-х годах. Многие из них перестали получать жалованье из опустошенной государственной казны; другие считали, что с ними плохо обращаются [Скрынников 1978: 96; Загоровский 1969: 7, 21–24].